Статьи разных лет Печать E-mail

 

            Тотальная мораль

Телевидение - поводырь "ложных средних"

Ребарбора, или Краткая история телевидения

Наркополитика: отравляй и властвуй

Сезон гнилых цитрусов

Дрожь земли. Подлинная история боевого крота

О дивный новый мир!

Кто твой брат

Выпивая с "Галиной"

Наше Тюремное Вещание

Этикод: Даешь самоцензуру телевидения!

Мой прекрасный кризис

Второй сорт

Нестор Махно в эпоху контролируемой анархии

Счастливые холопы  

Архипелаг Черкизон

20 верблюдов, которые потрясли мир

Веселый атеизм Михаила Булгакова

Даниил Хармс - хроник абсурда

Тысяча глаз доктора Фрейда

Запрягая кентавров (Илья Эренбург)

Машина времени Ильи Ильфа

Владимир Маяковский - футуристический проект

Писатель печального образа (Зощенко)

Гоголь: Жизнь, как сон накануне для самосожжения

Почему я ненавижу Достоевского

Русский рок буддизма 

"Пушные змеи": Еще одна легенда Русского Севера?

Метафизика детского телевидения

О телевизионной гордости великороссов

"Папины дочки" - как зеркало русской демографической революции  

Сеанс телекиноза

Поездки на конвертиблях

Простые люди: кто они?

Сонька на скорую руку

Продуцируя креатуру

Американские байкеры. 1974 год. Нейтральная зона Форквэлли

Боги Вуду

Патология юбочного юмора

Взлет и падение клуба "Астекирт", или Как я переводил художественные фильмы  

 

Тотальная мораль

 Телевидение – один из централизованных способов определения текущего времени

Википедия

 Телевидение – самая популярная тема в СМИ после вопроса о том, «когда кончится кризис». На поверку печатная информация о телевидении состоит из программы передач и дискуссии о нравственности голубого экрана. Особое место в полемике занимает «возрождение морали», в том числе – на ТВ.

С похвальным рвением ТВ высказывается о собственной нравственности – устами телеведущих и гостей. Промежутки между рекламой коротки. Люди на экране лишены возможности детально обсуждать «возрождение морали». Поэтому обоснование возложено на прилагательные: «общечеловеческая мораль», «религиозная мораль»… Предложено слепо верить, что наличие этих прилагательных гарантирует качество предмета.

Очень обидно, когда известные люди обвиняют поголовно всё общество в безнравственности. Да, не все из нас считают себя образцом добродетели. Куда меньше людей добровольно признают себя аморальными. Находятся даже отдельные субъекты, открыто объявляющие себя подонками. Но имеет ли право тот, кто обвиняет нас в безнравственности, считать себя эталоном душевной чистоты?

Не стоит заблуждаться насчёт простоватой наивности рассуждений телевещунов о том, что мораль должна быть именно такой, а не иной.

Хотите ли вы тотальную мораль? Для начала стоит разделить этику писаных кодексов и нравственные принципы, продиктованные самосохранением. Это такие же разные понятия, как личная нравственность и общественная мораль. Что заметно на примере самого ТВ.

ТВ мало кому нравится в его нынешнем виде. Но оно не зависит от мнения общественности. Перенос времени показа некоего пошлейшего телешоу равносилен прописыванию витаминов больному чумой. Диагноз очевиден: ТВ не отвечает нравственным принципам отдельных зрителей, но абсолютно соответствует общественной морали. ТВ изменится, когда изменится общество. Не приняв эту аксиому, мы обречены до конца эры разума изучать «Кафку во плоти»: почему лично нравственные люди рулят общественно безнравственным телевидением? Законы не действуют. Указы о «возрождении морали» на ТВ – пародия на эдикты кардинала Ришелье о запрете дворянских дуэлей.

ТВ – зеркало времени. И нечего на зеркало пенять, коли время кривое.

Не существует единой нравственности в разорванном обществе. Когда углубляется пропасть между богатыми и бедными. Когда две сотни этнических групп рвут на части общую историю России, «возрождая» каждая по отдельности собственную мораль. Когда религия становится оружием массового поражения.

Редко когда на ТВ проскальзывает признание очевидного факта, что у каждого времени – своя мораль. Тому пример – серия телефильмов о юбилее договора Молотова–Риббентропа в контексте реальной военно-политической ситуации. Наконец-то мы услышали признание ТВ в том, что договор соответствует нравственным принципам того времени!

Не существует морали вообще. Есть мораль времени. Мы приспосабливаемся к конкретным жизненным обстоятельствам. Программа телепередач – наш текущий моральный кодекс.

Страницы истории залиты кровью и мокры от слёз. Кровь лилась в соответствии с текущим представлением о чести и совести. Слёзы лили люди, оплакивая бессилие перед принципами действующей модели морали. С мечом в руке бытие определяло сознание: «И пошёл Иисус и все Израильтяне с ним из Македа к Ливне, и воевал против Ливны; и предал Господь и её в руки Израиля, и взяли её и царя её, и истребил её Иисус мечом и всё дышащее, что находилось в ней: никого не оставил в ней» (Ветхий Завет).

Идеализация прошлого очень годится для воспитания подрастающего поколения. Попытка использовать идеализированную модель прошлого для управления взрослыми людьми даёт известный результат. От призыва к «возрождению морали» – один шаг к призыву создать идеальное общество. Самый действенный способ утверждения «нового порядка» – физическое истребление его противников. Практические примеры: построение коммунизма и тысячелетнего рейха в отдельно взятых странах. Я не сравниваю идеи, я говорю о практике.

Телевидение отчаянно старается представить нам прошлое России в идеализированном виде. И здесь оно успело наворотить дел.

Досоветский период представлен телевидением как эпоха полной моральной гармонии. Народ в чистых косоворотках ломает шапки у дворцовых ворот и не нарадуется на благородных господ. Господа образованны, великодушны и поют романсы о любви.

ТВ перестаралось, внушив молодому поколению граждан России глупейшую мысль об их поголовно дворянском происхождении. Сегодня верхом неприличия считается иметь в роду батраков. В толпе участников телевизионных ток-шоу не протолкнуться между князьями и графьями. Понятно, что под картинку в духе приторного сериала «Бедная Настя» о безоблачных отношениях крепостных рабов и господ-крепостников по ТВ отлично идёт текст о «возрождении морали». Как не возродить такую милую этику, такие милые отношения на фоне дивных интерьеров баронских усадеб!

Я не верю в наследственное благородство. Так же как и в профессиональную добродетель. Мои давние предки – крепостные крестьяне – всей деревней были подарены монастырю. Как скот. Монахи и обращались с дарёными людьми как со скотом. Я не виню монахов: их совесть соответствовала времени. Аки скотами владели они соотечественниками и единоверцами. В давней телепередаче Церковь в лице одного из иерархов всё объяснила: время было такое! Потому Церкви незачем каяться в грехе рабовладения. Какой ещё грех! Время виновато…

Закономерен вопрос: мораль какого времени предлагают возрождать телеглашатаи? Шестнадцатого века? Или ещё раньше? Когда он был, этот «расцвет нравственности»? Что за мичуринцы удумали привить сегодняшнему дню этику прошлого? Замаячила зловещая тень евгеники…

Не бывало на Руси нравственности вообще. Есть мораль групп, разделённых положением и состоянием. Единственное, что периодически объединяло общество, пропитанное взаимной ненавистью, – появление общего врага.

В одном давнем фантастическом романе президент США, чтобы сплотить бунтующую страну, организовал имитацию вторжения в страну инопланетян. Погибло множество людей. Нация сплотилась вокруг главы государства.

Сегодня телевидение изобрело более действенный способ обуздания общественных волнений. Нам предложен обширный ассортимент «врагов нации». Но мы боремся не с ними, а друг с другом, сходясь в ожесточённых спорах: какой враг настоящий? Телевидение с превеликой охотой предоставляет под эти словесные баталии свою трибуну. Так, в бессмысленных спорах, мы коротаем время, променяв мораль реальной борьбы на выхолощенные споры о «нравственном возрождении».

Столь же рьяно ТВ поспешило объявить советский период временем поголовного безверия. Отлучённый от веры народ заполнял досуг крайне бездуховно: что-то не то строил, куда-то не туда летал и чему-то не тому учился. И постоянно кого-то репрессировал, депортировал, изолировал…

Так зачем же столь неистово требовать от нас морального «возрождения», зная, что мораль всегда соответствует времени?

А затем, что очень мудро призывать к изменению общества через изменение нравственности, а не наоборот. На телевидении не дураки сидят. И отлично понимают разницу между благими намерениями и подрывной деятельностью. Призывами общество не изменишь. Да здравствует трёп! Но если общество изменится, тогда телевидение ждёт Большой Санитарный День. От этой мысли «останкинских» пробивает мороз в области копчика…

Вот в чём причина живучести нынешнего ТВ: оно действует в рамках текущей общественной морали. Изменить его можно единственно путём изменения общества. Поэтому ТВ безмятежно, как сытый удав: революции не происходят исключительно ради перемен в СМИ.

В поисках универсальной модели управления людскими душами один лагерь предлагает «возрождать мораль», другой навеки предан «общечеловеческим духовным ценностям». Принципиального различия между первыми и вторыми нет. В речах тех и других фигурирует один и тот же набор: мир (вообще), любовь (вообще), свобода (вообще).

Если долго изучать человечество, то однажды придешь к печальному выводу: земля населена народами, для которых мир – это когда нет других народов. Любовь – самое эгоистичное из чувств. Свобода – вопрос не духовный, а имущественный. Оказывается, объявленные «ценности» не сближают, а разделяют человечество.

Вот и получается, что как ни верти, а общечеловеческие ценности (в порядке значимости) – вода, еда, тепло, продолжение рода. То, что дорого всем без исключения и толкуется однозначно.

Одна типичная телепередача была посвящена вопросам духовного и материального в жизни человека. В процессе взаимных оскорблений, некая дама в полемическом запале заявила, что «без еды можно обойтись, а без духовности – никак». Такое можно сказать только на сытый желудок. Просто не стоит делать культа ни из того, ни из другого. Пока же теленовости преподносят нам страшненький парадокс от забастовщиков: «Мы устроили голодовку, потому что нам нечего есть».

Отказавшись от свободной охоты и людоедства, мы выбираем власть, доверив ей заботу об избавлении нас от жажды, голода, холода и создании условий для сохранения потомства. Поняв, что со всеми этими задачами она справляется плохо, власть выдала телевидению лицензию на убийство человеческой души через демонстрацию насилия, растления и унижения.

Телевидение – отличный иллюстратор времени. Но из массы примет времени ТВ выбирает самые мелкие, суетливые, никчёмные, пустые. И таких же пустых, никчёмных людишек назначает символами времени. Людишки суетятся на экране, производя шум, стремясь не оставить след, а наследить.

Что делать нам, по эту сторону экрана? Не «возрождать мораль» тотальным манером. Не оскорблять тех, кто не нуждается в усовершенствовании его нравственности. Телевидение имеет шанс реабилитировать себя в глазах общества, если конкретно укажет, чью мораль надо «возрождать». Если ударит в конкретный адрес, без фантазий о пользе евгеники для повышения народной добродетели.

Общество не изменит «возрождённая мораль». Придётся искать и находить себя в рамках текущей морали и при этом не терять лицо. Строить другую экономику, другую политику, добиваться строжайшего соблюдения закона. Заботиться о тех, кто рядом.

Покиньте интернет-форумы – анонимный чемпионат по переливанию из пустого в порожнее. Выключите телевизор на некоторое время. Действуйте. Начните с собственного дома. Выгоните пьяниц с детской площадки. Узнайте номера квартир, превращённых в общаги нелегалов. Найдите занятие для подростков во дворе. Потеряв работу, объединитесь с такими же, как вы, и откройте собственное дело.

Установите порядок в доме. Затем – на улице.

И так далее.

("Литературная газета")

 

 

Телевидение - поводырь «ложных средних»

 …они - слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму. 

                                                                                                                   Новый Завет.

 http://sviblovo.nichost.ru/images/%C1%F0%E5%E9%E3%E5%EB%FC.jpg

 Питер Брейгель Старший. Притча о слепых.1568 

 Телевидение все знает о среднем классе. Еще в 2008 г. НТВ сообщал, что «сейчас он достиг 30–33%». Убийственную цифру выдал РЕН ТВ: «Абсолютный максимум численности среднего класса, при резком повышении зарплат всем бюджетникам без исключения, небывалом росте пенсий и т.д. – составит 50%».  В  сообщении ощущался сарказм. Страна, где каждый второй – представитель среднего класса, сродни фантастическому «Городу Солнца» из радужной утопии Томмазо Кампанеллы. Все к тому и шло, но…

«Из-за леса, из-за гор» пришел кризис. Тон сообщений сменился: «Доля среднего класса, определяемого по уровню потребления, снизится на 10%» (Первый), «Сегодня к среднему классу в России относятся в одном варианте от 6-8 до 20-25%» (РБК).

Никакого кризиса нет, и не было. Мир мучительно возвращается в состояние, которое может себе позволить при том количестве ресурсов, коим располагает. При этом не сильно выпендриваясь по части потребления. Экономическое состояние индивидуума улучшится только за счет сокращения числа других индивидуумов, также претендующих на «хорошую жизнь». Процесс взаимного «сокращения» пошел и его не остановить. Следите за новостями.

Первые претенденты на «сокращение» - ошибочно причислявшие себя к среднему классу. По ряду признаков их следует называть «ложными средними». По аналогии с ложными опятами. (Википедия: «Ложные опята (Hypholoma) – грибы невысокого качества, внешне похожие на съедобные опята; вырастают группами»).

Чтобы удобрить почву для прорастания «ложных средних», потребовалось уничтожить «старых средних». Началось с ликвидации мест их обитания: школы, НИИ, предприятия, музеи, больницы, хорошее искусство. Телевидение держало нос по ветру. Ураганная реклама МММ, «Хопра» и прочей «селенги» довершила уничтожение. Была проведена всероссийская экспроприация накоплений «старых средних» времен СССР: квартиры, дачи, стоматологическое золотишко. Словом «совесть» останкинские дразнили бродячих собак в соседнем парке.

Когда «старперов» выжали досуха, в ход пошло оружие массового поражения: потребительские кредиты. Применение «потреб-ОМП» дало результат: на освободившемся от среднего класса пространстве повылезали из земли мутанты – «ложные средние». Их первым словом было не «мама», а «дай!»

«Ложные средние» во всем средние: в желаниях (подсказанных  телевидением) и способностях (выдаваемых телевидением за выдающиеся). «Ложные средние» существовали всегда. Но раздулись до классового понятия, едва дорвавшись до потребительских кредитов. Образовался пузырь, надутый сырьевой экономикой, кредитной политикой и телевидением. Пузырь раздувался, пока не возомнил о себе настолько, что отправился в свободный полет. Воздуха для полета хватило ненадолго. Кредитный пузырь спикировал в грязь и теперь валяется сморщенный, как использованный презерватив.

Однажды телевидение стало поводырем «ложных средних». Предварительно ослепив их фальшивым блеском кредита. ТВ должно разделить вину за рождение, взлет и гибель «ложных средних». ТВ их породило, оно же их убило. 

ТВ отвечает за то, что создало миф о «человеке потребляющем». ТВ создало мифологию «ложных средних». Приложив методику детского канала «Бибигон» применительно к взрослым. Перемежая сериальные сказки о хорошей жизни с играми в миллионеров. ТВ насильно втащило людей в «кредитный рай», нагло навязав гламурный образ жизни.

Гламур - представление быдла о роскошной жизни. С телеэкрана быдло делилось своими мыслями. И создало «ложных средних» как класс покупателей. Именно телевидению мы обязаны распространению омерзительного словечка «шоппинг». Shopping - поход по магазинам, возведенный в ранг культурного мероприятия.  

«Ложные средние» - класс развлекающихся. ТВ предлагало ему не добывать трудом хлеб насущный, а брать кредит, чтобы затем выкручиваться с его погашением. ТВ – самый действенный механизм распространения заразной идеи о кредитном рае под прикрытием россказней о «возрождении среднего класса»,

Получив кредит, «ложный средний» покупал «плазму» и включал ее, ожидая увидеть на экране себя. Он и видел себя: в сериалах, боевиках, рекламе, ток-шоу. Осознание факта, что «плазма» оказалась кривым зеркалом, ввергло «ложных средних» в депрессию, алкоголизм и наркоманию.   

Основа экономики «ложных средних» - почти по Марксу: кредит – покупка – обслуживание (сервис, фитнес, туриндустрия, салоны красоты, косметическая медицина, журналы здоровья и клубы). Усилия «ложных средних»  направлены исключительно на придание себе хорошего вида.

При том, что «ложные средние» в массе своей не располагали собственностью в виде дома и дела: магазина, мастерской… А зачем? ТВ рекламировало образ жизни «в кредит». Такой красивой жизни… Ради этого «сна о чем-то большем» компании потребительского сектора и банка брали в долг сотни миллиардов за границей. Пузырь надувался и рос в размерах.

Не будучи сторонником теории «мировой закулисы», предположу, что существовала интуитивная договоренность между государствами мира о создании кризиса с целью стабилизации численности населения. Кризис включил механизм планетарной саморегуляции: самоубийства, эпидемии, голод, войны, межэтнические  побоища… В России этот механизм выразился в намеренно ускоренном расходовании природных ресурсов.

Крах наступил, как весна в нашем сельском хозяйстве: когда не ждали. «Ложные средние» и не пытались сопротивляться. Потому что не умели. Они умели только брать кредит. Но теперь кредиты не давали, а требовали обратно. ТВ отошло в сторонку и лицемерно вздыхало в экономических новостях: какая беда!     

Поводырь бросил слепцов. Слепцы полетели в канаву, увлекая один другого. Банки отказывались от корпоративок со «звездами», увольнявшими своих стилистов, отказавшихся от абонементов в фитнес-залы, сотрудники коих прекращали посещать ночные клубы, чей персонал перестал покупать круизы в турбюро, чьи работники прекращали заказывать обеды в офис из ресторанов, где работники перестали покупать для своих собак элитные корма, а производители последних закрывали магазины и увольняли продавцов, которые… И так далее. Пирамида кредитов сокрушила пирамиду занятости.

Что же произошло с пузырем? «В общем, он лопнул!», воскликнул поросенок Пятачок, подарив на день рождения ослику Иа-Иа остатки воздушного шарика.

«Ложные средние» - как пар над чайником. Пар заметен, пока вода кипит. 

«Ложные средние» - как китайские парниковые овощи, выгнанные из почвы ударной дозой ртутных удобрений. Смотреть можно - есть нельзя. В противном случае социальная диарея гарантирована.

Мечты «ложных средних» сгорели, как город Саванна в романе Маргарет Митчелл «Унесенные ветром»: «Скарлетт невольно уносилась мыслями к прежним дням… Как беспечно относились они тогда к пище, как были расточительны!» Им остается, как обезумевшей от голода бедняжке Скарлетт О’Хара, искать старую редиску в огороде разрушенного войной поместья Тара. Чтобы посадить новый огород нужно купить семена и инструменты. Но для этого придется убить янки и ограбить труп: «Ослепительные видения открывались ее взору: деньги, настоящие деньги… Много еды!»

Телевидение уже анонсировало показ «Унесенных ветром». В нынешних условиях этот фильм - не   мелодрама, а видеокурс по выживанию.

Кому верить? Только не корреспонденту ТВЦ, который – на фоне растерянной толпы уволенных «ложных средних» - заявил, что они «растворятся среди прочих в поисках работы». А что они будут делать, если ничего не умеют? Дипломы ускоренных «академий экономики» и «финансовых университетов» можно выкинуть на помойку. Остаются водительские права на машину, за которую еще не выплачен кредит. И конкуренция с выпускниками школ: если год назад на одну вакансию для выпускников претендовало в среднем 3 человека, то из первого посткризисного выпуска -  18.

Отношение «ложных средних» к рабочим вакансиям умиляет. «Столица» показывает хорошо одетую даму на бирже труда. «Мне предлагали вакансии. Но там ужасные отношения между людьми!» Не стоит удивляться, мадам! В таких местах не дурака валяют за хороший оклад, а в поте лица зарабатывают на краюху хлеба.

ТВ, заманившее в пропасть «ложных средних», ничего не предлагает. Пыталось было поначалу подсчитывать дни до «конца кризиса», да бросило, постигнув глупость затеи. «Как раньше» уже не вернется, и обман будет очевиден.

Зато НТВ представило программу «Средний класс», «адресованную тем, кто даже в этих непростых экономических условиях хочет сохранить привычный уровень жизни и с уверенностью смотрит в будущее».

Звучит, как насмешка. Что за «привычный образ жизни?» Кредитный? Тогда наилучший совет: как получить кредит, чтобы осталось на пластическую операцию и покупку паспорта на другое имя. Программа выходит в 11 часов дня. НТВ объясняет это так: «Самая социально-активная часть населения, которая и является российским средним классом, оказалась лишена своего дневного телевидения. Именно такому зрителю адресована новая программа». Нет, чтобы честно признаться: передача для безработных, у которых еще   остались деньги.

Но, кажется, создатели программы поняли, что перестарались с планами. И в последних выпусках рассказывали, как выбирать недорогую еду.

Что делать «ложным средним»? Искать себя в том, что есть. Вспомнить, что умеют делать. Не идти за мечтой, раздутой ТВ, а исходить из реальности. Поделиться своим опытом с детьми. Рассказать детям, что ТВ – никудышный советчик. Купить детям книжки о том, как растят хлеб, как варят металл, как лечат людей, как ищут полезные ископаемые и шьют хорошую одежду.

В аналитических программах либеральные политологи пугают нас напоминанием, что Гитлера к власти привел средний класс. И цитируют социолога Баррингтона Мура: «Революции чаще возникают не из победного клича восходящих классов, а из предсмертного рева обреченных классов, над которыми вот-вот должны сомкнуться волны прогресса».

Но для претворения в жизнь таких планов нужна организация. Общество «ложных средних» состоит из разрозненных компаний бывших сослуживцев, приятелей по «элитному» автоклубу, виртуальных «одноклассников»... Максимум, на что они способны – создать «преступное сообщество, в просторечии именуемое шайкой», как сказал Глеб Жеглов про интеллигентную даму и вора Ручечника, тыривших шубы по театрам да ресторанам у «фраеров ушастых».

Властям не стоит опасаться бунта «ложных средних». Опята не поднимут восстание. Опята тихо сгниют.

  («Литературная газета»)

 
 

Ребарбора,

или Краткая история телевидения

 

О погоде много говорят, но ничего не делают.

Чарльз Д.Уорнер, писатель

 

21 ноября - Всемирный день телевидения. Генеральная Ассамблея ООН предлагает государствам отмечать этот День, поощряя глобальные обмены телевизионными программами, посвященными проблемам мира, безопасности, экономического и социального развития и расширения культурного обмена. 

Некоторое время назад началось регулярное телевещание в СССР, продолжившееся в современной России. Бесперебойность работы ТВ не зависит от качества программ, что и доказал трагический пожар на Останкинской телебашне. Теленачальству не придет в голову мысль «вырубить» ТВ из-за позорно низкого  качества программ. «Была бы только тройка, да тройка порезвей!» - хоровая песенка на «останкинских» вечеринках. Техно-тройка ТВ: звук, картинка и трансляция. Приложение: программы без намека на содержательность содержания. 

Духовность отчаянно бьется за жизнь, пойманная в сетку передач и запертая в резервации под названием «Телеканал Культура». И, подражая Талькову, автор шепчет:

Листая сетку передач

Расписанную по каналам

Я долго силился понять

Как Русь могла себя отдать

На растерзанье сериалам.

Телеканал «Культура» создан гламурными конкистадорами для носителей коренного искусства. Вот почему, когда последний оплот интеллекта на ТВ отважился затеять «Культурную революцию», та стала смахивать на «курортный» преферанс, где трое – ведущий и пара диспутантов – играют против четвертого (зрителя).

Сложно требовать духовности от денежного ящика, коим является ТВ, торгующее удовольствием за деньги. Да и удовольствие сомнительное, как от лапши быстрого приготовления - со вкусом говядины и видом еды. Телевидение опустило духовность до уровня «духовки». «Духовка» - ублюдок, выползший на свет после соития культуры бедных деньгами с культурой нищих духом.

В чем общественный смысл существования телевидения, кроме того, что оно создает рабочие места? Карел Чапек определил смысл театральной массовки так: «Необходимый по ходу действия «шум толпы» достигается произнесением всеми статистами вперебой загадочного слова «ребарбора». За шум полагается особая приплата». 

ТВ превратилось в технически совершенный транслятор «ребарборы». «Приплата за шум» -  доходы от рекламы – дает возможность  содержать огромный штат для сочинения цветной многосерийной стереофонической и цифровой «ребарборы».

«Цифра» - не панацея от душевной болезни телевидения. «Цифра» – не буква; за чередованием нолей и единиц – все та же душевная пустота. Интернет - следующий этап развития телевидения, но в сети дела еще хуже. Интернет потерял себя, став ученым рабом человеческой слабости. 

Технический прогресс ТВ сопровождается деградацией людской среды. Трудно винить в этом ТВ, так как оно – прямое зеркало общества. Вменяемый телезритель переживает чувства, сродни тем, что переживал умница доктор Джекил, наблюдая в зеркале свое превращение в челоскота - мистера Хайда.

СССР принял роды у науки и получил прелестное дитя – телевидение. Родитель воспитывал чадо в строгости: учил, воспитывал, направлял. И не допускал на своем ТВ шалостей, как в соседнем капиталистическом дворе.

Дитя росло. До появления ТВ советские люди видели мир только вокруг себя и полагали, что живут не хуже других. ТВ показало им все остальное земное пространство. Благодаря ТВ люди стали сравнивать свою жизнь с жизнью в других географических пунктах, и не обязательно за рубежом. Технический прогресс опередил неповоротливую идеологическую машину. Горбатиться ради счастья будущих поколений показалось смешным. Телевидение убило русскую деревню: селяне увидели, что где-то в городе есть светлое настоящее.

Оптимистический настрой советского ТВ вошел в конфликт с реальным миром людей. На советское ТВ пришли люди, громко крикнувшие с экрана: «Не верьте нам!» Воспитанные в вере телевизионному слову, люди поверили и в то, что не надо верить. Прыжок от развитого социализма до перестройки был решителен. Косым наметом совершив разбег, утратившая романтизм страна решительно взмыла в заоблачные высоты и по горло плюхнулась в мещанский «рай».  

Поразительно, но факт: следующие поколения граждан России мало, что узнают о перестройке на ТВ. Сохранилось немного записей тех лет. Кое-что осталось в частных коллекциях тех, кто делал перестройку. Здесь уместна аналогия с полемикой дарвинистов и креационистов. Сторонники гипотезы о божественном происхождении человека приводят как аргумент в свою пользу то, что не найдено большого количества переходных форм от четвероногих к человеку. Дарвинисты доказывают, что таких форм и не могло сохраниться много, так как переходная эпоха была непродолжительна.  

То же и с перестройкой на ТВ. Период этот был ярок, но краток, и не оставил после себя заметных следов. Зато уже породил множество мифов.

Демонстрация сериала «Исаев» - подтверждение того, что творческая мысль на ТВ окончательно выдохлась. Словно доктор Франкенштейн, ТВ прошлось по литературным и историческим кладбищам, собрало части тел и создало  н е ч т о. Чудовище из романа Мэри Шелли страдает от того, что из-за своего уродства люди от него шарахаются, хотя ему есть, что сказать им. Искусственный герой сериала «Исаев» мучается от того, что люди тянутся к этому милому молодому человеку, но ему нечего им сказать, хоть тресни.

ТВ многократно обыграло героев прошлого. Но рекламодатель требует новых зазывных передач между своими роликами. И тогда ТВ затеяло большой спиритический сеанс, вызвав из небытия героев перестройки. Полузабытое слово снова входит в моду. Возвращаются стиль и слэнг. Фильм «Ласковый май» - знак того, что кино опередило ТВ. Разумеется, должно быть наоборот, но с нашим кино дело совсем дрянь, и ему надо суетиться.

Первые признаки возрождения моды на перестройку – телереанимация гипнотизера Кашпировского и невнятного Диброва. На НТВ открылся телемузей «Легенды видео», напомнивший о временах, когда народ штурмовал душные подвалы видеозалов, где сто мужиков  потели, напряженно уставившись на созревшую грудь «Греческой смоковницы». Вот и Леня Голубков снова замелькал на экране: водит экскурсии по Москве. Из-за моря-океана подал голос Гусинский. Неужели грядет вторая серия:  «Возвращение великолепной семерки»?

В отсутствие новой перестройки на ТВ вспомнили старую. Очень похоже на замаливание грехов и попытки оправдаться. Оправдаться за то, что следующим этапом регресса ТВ стал средневековый феодализм. ТВ подтвердило свое предназначение быть прямым зеркалом современного общества, с его крестовыми походами, набегами мавров, комичными требованиями просвещенного  монархизма и демонстрацией многозначительных попов, вываливающих на слушателя мешки словесной шелухи.

ТВ так и осталось шутом в штате прислуги при дворе феодала. «Прожекторперисхилтон» предлагает оставить серьезную политику господам, а простолюдинам собраться за столом – поржать над фотками в ксерокопиях и посмотреть номер самодеятельности. «Большая разница» - талантливое использование жанра «капустника» в рекламе телешоу. Прочий юмор – вообще на уровне щекотки.  

Регресс ТВ не стоит на месте. Налицо - первые признаки родоплеменного строя с последующим погружением в каменный век. На техническом состоянии ТВ это никак не отразится. Наоборот, ТВ станет еще совершеннее! Я все о душе… Трудно оставаться личностью в обезличенном мире. ТВ окончательно встало на экстенсивный путь развития, и ради увеличения толпы зрителей приносит в жертву разум на алтаре языческого бога Рейтинга. Достигнув дна регресса, ТВ замрет, обрастая илом и ракушками. На этом история ТВ закончится. Но не закончится само ТВ. Кто-то сказал: «Если не будет электричества, мы будем смотреть телевизор при свечах».

Техническое совершенство телевидения сопровождается управляемой деградацией сознания зрителя. Чем вожди телевидения лучше команды дефективных представителей человечества, однажды превративших культурный центр в кровавый сортир? Да и последняя церемония награждения премией ТЭФИ показала, что здоровье нашего ТВ таково, что цветы должны пугать лауреатов, а не радовать.               

Среди тех, кто приезжал в 1987 году изучать Москву эпохи перестройки, самым демократичным мне показался американский профессор-обществовед Бертрам Гросс, автор книги со сногсшибательным названием «Дружелюбный фашизм». Крепкий старикан, неутомимо бегавший по коридорам гостиницы «Россия» и называвший это «аэробикой», уже тогда предсказывал, что, начавшись с восторга перестройки, наше телевидение закончит наручниками для мозгов. Новый фашизм, уверял меня Гросс, будет «фашизмом с улыбкой» - симпатичным на вид и на слух. Но от этого не изменится его смысл.

Главное изменение перестройки: наше ТВ перестало быть инструментом советской системы управления общества, влившись в глобальную систему управления миром. В годину кризиса ТВ с трудом  справляется с ролью «великого утешителя». На помощь зовут науку: не с целью сделать мир лучше, а сделать лучше восприятие мира. Сегодня это - «цифра», а завтра - нано-нейро-ТВ с прямым подключением к мозгу. Вероятно, ТВ-инъекции станут обязательными в расписании прививок новорожденного. И тогда для восприятия окружающей действительности уже не понадобятся зрение и слух. Наряду с интернет, ТВ будет течь по нашим венам.  

Виртуальный мир создан потому, что настоящий не удался.

Парадоксальный Гилберт К.Честертон – гениальный знаток слабостей человеческой натуры – подметил: «Если бы в кинематографе показывали только сельских священников и диетические кафе, жуткие образы возникали бы все равно. Когда видишь лицо в узоре ковра, неважно, лежит ли этот ковер в доме викария».

Неужели не все потеряно? Как хочется верить…

(«Литературная газета»)


НАРКОПОЛИТИКА: ОТРАВЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ

 

Человек изобрел множество мнимых опасностей, угрожающих его существованию: от глобального потепления и  астероидной атаки – до «детей-индиго» и «компьютерной чесотки». Все эти живописные ужасы придуманы, чтобы скрыть  реальную опасность, в том числе - всеобщую наркотизация организма и сознания человечества.

Причина очевидна: в основе перечисленных мнимых опасностей нет социальных корней. Наркотизация – явление насквозь социальное. И борьба с ним – это не борьба с явлениями природы, а с конкретными людьми и организациями.  Но человек тем и отличается от животного, что предпочитает сражаться со стихией, а не с самим собой. Последнее грозит человечеству самоубийством. 

Поэтому все громко заявленные попытки борьбы с наркоманией и распространением наркотиков – сплошное  лицемерие. Не имея возможности предоставить стремительно распухающему населению Земли рабочие места и новые идеи, власть имущие предпочитают осуществлять НАРКОПОЛИТИКУ.

Цель наркополитики - снизить количество возмущенных и протестующих, предоставив им открытый доступ к «новому искусству»: музыке, живописи, книгам и фильмам, в той или иной форме поэтизирующих и пропагандирующих наркоманию. Потребители этого своеобразного «art nouveau» (нового искусства) - не обязательно наркоманы в привычном смысле слова. Исключительно благодаря наркополитике подавляющее большинство человечества уже превратилось в пассивных наркоманов, и лекарства от этой болезни - нет.

 

НАРКОНОМИКА

Наркополитика – закономерное следствие наркономики, так же, как и политика вообще, являющаяся концентрированным выражением экономики. Крупная политика связана с крупной экономикой, и никогда не выражает жизненных интересов народа.    

Центр общественных связей Госнаркоконтроля РФ сообщил, что объем ежегодного оборота наркотиков составляет 600 млрд. долл. в год, уступает только обороту нефти и газа. На протяжении жизни всего одного поколения наркономика сформировалась и стала неистребимой.

Наркономика – неотъемлемая часть мировой экономики, за счет доходов от производства, транспортировки и распределения наркотических веществ финансирующая частично убыточные или рисковые отрасли. Наркономика финансирует полностью или частично торговлю, средства массовой информации, туризм и культуру, а также банковскую деятельность (инвестиции и кредит), отдельные отрасли тяжелой и легкой промышленности, строительство, сельское хозяйство, транспорт.

Наркономика прочно вросла в мировую экономику, и останется в ней до Судного Дня. Причина не в болезненной привязанности части населения Земли к сильнодействующим транквилизаторам, которую удовлетворяет наркономика. Причина - в огромной массе неучтенных денег, на которые скупается и покупается ВСЁ и ВСЕ.

Изумитесь ли вы, узнав, что почти на 100% финансируются за  счет наркотрафика такие отрасли мировой экономики, как туризм и розничная торговля? Станет ли для вас сюрпризом известие, что 50% банковских кредитов обеспечиваются поступлениями от наркотрафика? Перестанете ли вы удивляться тому, что множество квартир пустуют, но риэлтеры не бедствуют?

Вот почему туристические фирмы могут позволить себе работать в убыток, «разоряясь» и «возрождаясь», как птица-феникс. Вот почему банкиры не бросаются из окон небоскребов, изучив статистику невозврата потребительских кредитов. И вот почему громадное количество квартир пустуют, незаселенные, из-за того, что риэлтеры не собираются сбивать цены, ощущая поддержку наркофинансов. 

Перспективы наркономики удручат даже самого отчаянного оптимиста из числа борцов с наркотической бедой. Наркономика жива и будет жить вечно. Она – не рыба-прилипала, питающаяся объедками крупной рыбы. Наркономика – сама по себе крупная рыба. Наркономика – уже часть мирового хозяйства, и ее впору заносить в школьные учебники, как отдельную отрасль, и изучать наравне, скажем, с добывающей промышленностью.  

Одно из главных достижений наркономики – создание огромного количества рабочих мест. С этим невозможно спорить. Сегодня наркономика – через создание и обеспечение рабочих мест в различных отраслях – обеспечивает существование 20% населения земли. То есть, каждый пятый на нашей планете работает и живет благодаря наркономике.

Так же, как и прочие сферы «обычной» экономики, наркономика подвержена кризисам перепроизводства и спадам. Причина этих кризисов кроется не в усилении борьбы с наркотрафиком, как может показаться при чтении газет или просмотре теленовостей. Кризисы наркономики подчинены обычным законам биржи, где спрос и предложение танцуют «танго смерти», в котором партнеры то и дело норовят обогнать музыку или подставить ногу.

Но значительных опасений за свое будущее наркономика не испытывает. Ей постоянно сопутствует стабильное потребление, обеспеченное неуклонным ростом численности населения. Опасность для себя наркономика видит лишь в том, что на смену «поколению денег», способному платить за удовольствия, приходит «поколение голытьбы» - необразованной, но жадной.  Грядущий мировой кризис больно ударит и по наркономике.

Наркополитика – как закономерное следствие наркономики – управляет значительной частью планеты. Сможет ли она управлять всей Землей? Разумеется! Только не надо мыслить категориями фантастических романов Герберта Уэллса и Роджера Желязны, где власть над массами достигается путем прямой наркотизации сознания химическими средствами.

Власть принадлежит тому, кто предоставит человеку выбор: умереть в забытьи или хоть как-нибудь, но жить.

Перспективы у наркономики прекрасные, наркополитика работает, успешно осваивая два направления.

Первое: создать видимость серьезной борьбы с наркоманией и наркотрафиком. Второе: специально для молодой придурковатой поросли создать «прикольный» образ наркомании.

Не верьте помешанным на масонах «исследователям»: нет никакой тайной организации, которая существует на деньги от наркотрафика и работает в обоих названных направлениях. Такое представление было бы слишком примитивным. С таким же успехом можно было бы возложить ответственность за рост преступности среди «черных» Америки на негритянские матерные частушки, именуемые рэпом.

Но одно с другим взаимосвязано. Феномен наркополитики в том, что оба ее направления составляют доходную часть наркономики. 

 

МЕТОДЫ ОБМАНА

Судя по газетной хронике и телевизионным репортажам, борьба с наркономикой идет не жизнь, а на смерть. Только вот гибнут в ней преимущественно те, кто искренне верит в то, что с наркономикой можно совладать. Но всегда остаются в стороне те, кто посылает их на смерть, и те, кто их убивают.

В 2007 году Госнаркоконтроль РФ провел более 30 тысяч мероприятий, направленных на профилактику наркомании среди населения. В банк данных лиц, объявленных в розыск за совершение наркопреступлений, занесено около полутора тысяч человек. Выявлены около 3 тысяч преступлений и правонарушений, по которым возбуждено более 2 тысяч уголовных дел.

В минувшем году Госнаркоконтроль ликвидировал более 600 преступных наркогруппировок. Выявлено и пресечено 93 тысячи преступлений, из них 90 тысяч - непосредственно в сфере незаконного оборота наркотиков. В суд направлено около 30 тысяч уголовных дел. Из незаконного оборота изъято более 90 тонн наркотических средств.

Выглядит внушительно. Но это – только на бумаге. Тот же Госнаркоконтроль прекрасно понимает, что конца этой борьбе нет, и никогда не будет. Наркономика – вечна. В отчаянии Госнаркоконтроль выступил с предложением о принудительном лечении наркозависимости: треть наркоманов - подростки и молодежь в возрасте до 24 лет.

Результаты такого лечения известны. 9 из 10 «излеченных» снова становятся наркоманами. По прошествии времени, к ним присоединяется и последний - десятый. То есть – результат нулевой. Официальная медицина бессильна. И не потому, что у нее нет средств. Средства есть, но медикаментозными средствами не борются с экономикой. Уповать на медицину в борьбе с  наркономикой – это все равно, что спасаться от наводнения, принимая таблетки веронала. Страх отступит, но все равно придется утонуть.

Деятельность многочисленных наркоспасительных фондов предназначена для производства шума и впечатления. Филантропия и благотворительность в области борьбы с наркономикой – еще одно проявление лицемерия. Ясно, что эти частные попытки не помогут решить проблему. Да и проблемы такой уже нет. Наркополитика – это официальная политика, и по ее правилам играют все ведущие страны мира.  По этой причине миротворческий корпус в Афганистане даже не собирается  уничтожать посевы опийного мака. И это несмотря на то, что химия уже изобрела надежное средство для потравы.

Борьба с наркономикой бесполезна. Никто не борется с текстильной промышленностью или станкостроением. Борьба  ведется только для вида, чтобы успокоить общественное мнение, и не накалять настроение в обществе, чтобы затем жестоко подавлять волнения. И тут мы обнаруживаем еще одну неожиданную сторону наркономики: наркомания становится поводом для расширения и усложнения технической вооруженности аппарата насилия. Это – необходимый элемент грядущего нового мирового порядка.

В то же время, не в интересах наркономики превращать в наркоманов большинство населения планеты. Тогда вступят  в силу законы экономики, требующие относительной стабильности в производстве и потреблении.

Несложно осуществить подсчет предельно допустимого количества наркоманов в данном обществе. Также  несложно подсчитать производительность нарколабораторий и их количество. Полученные цифры подскажут обеим сторонам – боссам наркономики и «закону» - в рамках какого количества наркоманов и наркотиков следует поддерживать равновесие в обществе, чтобы оно продолжало функционировать, продолжая потреблять «дурь».

Можно предположить, что существует негласная договоренность между «антинаркотическими» спецслужбами разных относительно количества изымаемых наркотиков и разгромленных нарколабораторий. Это – лишь предположение, но не лишенное оснований. Если мы постоянно слышим о необходимости «международного сотрудничества в деле борьбы с контрабандой наркотиков», то почему бы в рамках этого сотрудничества не оговорить также и его масштабы? Наркономика не прощает чрезмерной инициативы.

Уничтожение наркокурьеров и мелких партий «дури» - это своеобразная санация. Каждое арестованное судно с грузом наркоты – это средство поддержки равновесия в наркономике. Крупные лаборатории, работающие по плану, как следует настоящему производственному предприятию - всегда останутся в тени.

Законы равновесия наркоты в мире и экономике действуют, но с ними мало знакомы те, кто к этому бизнесу не причастен.

То же касается и популярной темы о легализации накотиков – хотя бы «легких». Разумеется, однажды это произойдет, как уже произошла легализация во многих районах мира – явочным порядком. Правительства противятся лишь для вида, что-то бормоча об «этических нормах» и «законах морали». За этой игрой кроется серьезный экономический расчет.

Праздник лицемерия продолжается.

 

НАРКОКУЛЬТУРА

Наркокультура – органичная часть наркономики, одно из ее важнейших направлений. Фильмы, книги, музыка, мода, манера поведения – все, где наркотики подаются в положительном или нейтральном виде – это и есть наркокультура. Главная особенность наркокультуры заключается в том, что она является одновременно следствием наркополитики, и одной из ее весомых экономических составляющих, ее доходная часть.

Не стоит склоняться к примитиву и рассуждать о наркокультуре, как идеологии наркономики. Но сам факт  существования наркокультуры говорит о многом. Ее повсеместному распространению мы обязаны глобализации контроля над СМИ.

Тенденция прогрессирует: раньше наркокультура настаивала на том, что процесс творчества неотрывен от потребления наркотиков, теперь же и все остальные человеческие процессы – зачатие, образование, работа, отдых, семья, старение и смерть - подаются сквозь призму наркомании.

Литература и кинематограф намеренно идеализируют процесс потребления наркотиков, приравнивая его к процессам поглощения пищи материальной или духовной. Киноведение уже давно выделяет «drug films» (наркофильмы) как особый жанр в киноискусстве. Латиноамериканские певцы сочиняют «narcocorridos» (наркобаллады), прославлявшие жизнь торговцев наркотиками и наемных убийц. Литература и кино сделали тему непротивления «дури» насилием, как говорят французы, «le must» – обязательной.

Наркомания превращается в заменитель идеологии там, где НЕТ идеологии. Наркотики вызывают физическое привыкание у отдельных наркоманов, наркокультура вырабатывает привыкание духовное – каждый день, каждый час – у всего человечества. 

 

ВЫХОДА НЕТ?

Сегодня в мире насчитывается около 200 млн. наркоманов. Госнаркоконтроль пытается нас успокоить, сообщая, что «число граждан России, употребляющих наркотики в немедицинских целях, сократилось за последние три года на 800 тыс. и составляет 5,1 млн. человек».

Так то оно так – на первый взгляд, если забыть о динамике сокращения жителей России. Если этот фактор принять во внимание, тогда получится, что количество наркоманов относительно общей численности населения нисколько не уменьшилась, а неуклонно растет.

 И при такой ситуации правительство России продлевает безвизовый въезд из  Таджикистана, откуда к нам завозится 90% героина. Фактически мы имеем дело с невольным (?) поощрением наркономики под предлогом защиты прав отдельных этнических групп.

Наркономика работает.

Возможна ли поголовная наркотизация всего мира? Едва ли. Есть пределы, за которые мы не выйдем. Человечество  сродни стаду, в котором присутствует первобытный инстинкт самосохранения. Часть слабых особей обречена на вымирание. Прочие будут стараться выжить.

Чем хуже будет жить человечество, тем основательней будет подорвана наркономика. Но она не исчезнет, потому что бедняку нужны мечты о счастливой жизни, пусть даже путем внутривенных вливаний.

 

СЕЗОН ГНИЛЫХ ЦИТРУСОВ

(повесть из жизни фруктов)

Сезон цветения оранжевых революций плавно переходит в сезон гниения цитрусов. Едва успев созреть, плоды революций принимаются распространять сладковатый аромат гниения, который жадно вдыхают садовники - селекционеры и гибридизаторы, выписанные издалека за большие деньги. Они славно потрудились. Даже если тщательно взращенные цитрусы сгниют на ветвях, можно еще раз провести организованную встряску деревьев, сопровождаемую самодеятельными плясками на площади в сопровождении ансамбля русланов и русланок. Порченые плоды попадают на землю и будут втоптаны в почву отрядами юных натуралистов, марширующих по саду с речевками, под  барабанный бой и с оранжевыми повязками на рукавах.

Получив питательные вещества за счет революционной падалицы, на деревьях появятся новые фрукты, да еще какие! Это новое поколение южных плодов будет более приспособлено к условиям выживания и не допустит гнилого либерализма в своей оранжерее. 

Между деревьями бродят сорные птицы. Иногда они сбиваются в стаи и галдят,  обсуждая прошедший сезон. Выделяется одна ворона, которая перекрасилась в оранжевый цвет и теперь носится по оранжерее, распугивая товарок и каркая на патриотические темы.

Главный Апельсин был гнилым даже внешне, хотя от него за версту несло импортными удобрениями. Но их оказалось слишком мало, чтобы разделить между другими апельсинами, поменьше калибром. К тому же, в результате генных мутаций, на апельсиновом дереве появился невиданный дотоле плод женского пола, с черенком в виде туго заплетенной косы. Едва сформировавшись, женский плод немедленно принялся вносить смуту между другими плодами, а также - в отношения с соседним садово-огородным товариществом на паях, за счет жизненных соков которого апельсины существовали.

Ветви власти апельсинового дерева шумели о том, что женский плод вместе с прогнившим Апельсином однажды придется изгнать из райской оранжереи. Недовольство ветвей разделяли и корни. Дело в том, что живительные соки, поступавшие по трубе от соседнего товарищества на паях, исправно передавались по каналам ствола дерева - выше, к апельсинам, исправно минуя корни, которым ничего не доставалось, кроме привычной обязанности поддерживать ствол своими отощавшими корневищами, укрепляя дух патриотическими песнями о том, что апельсины на прилавках – «фрукты незалежные». 

Но где-то в сердцевине дерева, в самом комле, уже глухо звучали лозунги революционной контры: "Не так!" и  "Гильотину - апельсину!"

Ситуация с Апельсином усугубилась тем, что процесс его внешнего гниения  переместился внутрь плода. Апельсин стал разваливаться на части. Самая «гниющенная» часть отчаянно пыталась перенести процесс гниения на другую половинку, которая еще мало была затронута тлением, отливая здоровой синеватой белизной.  

Попытки Апельсина найти помощь у соседей не увенчались успехом.

Один из соседей - гордый горный Мандарин винных сортов - был поглощен выковыриванием из своего дерева двух доброкачественных наростов. Когда-то, когда мандариновый сад был частью большого фруктового хозяйства, к его стволу привили пару базовых черенков - чтобы обезопасить мандарины от вредных воздействий со стороны соседей. Отделившись от общего сада, мандарин начал строить собственную оранжерею, возомнив себя самостоятельным цитрусом, да еще с виноградными усиками. Соседи прислали ему немного почвенной прикормки,  и благодарный мандарин сам стал себе делать операцию по ампутации базовых черенков.

Это понравилось не всей оранжерее, и другие мандарины возроптали. Дело в том, что базовые черенки своими живительными соками давали возможность голодным мандаринам питаться. Голод породил мятежные настроения среди мандаринов. Едва построенная оранжерея затрещала по швам. Гордому горному Мандарину винных сортов теперь было не до помощи Апельсину.

Другой сосед Апельсина - желтый Лимон - был очень добр к плодам из своей семьи, что не понравилось прочим лимонам. Прочие лимоны обитали на нижних ветвях, видели мало солнца, вызревали в огромном количестве, но маленькие и тощие, и какие-то косые. Лимон дружил с большим соседним садовым товариществом на паях, и надеялся еще долго радовать свою тепличку желтизной кожицы и округлостью форм. Прочие лимоны - маленькие и тощие - тянулись к нему, и он радостно покачивался на веточке. Он думал, что просто нравится другим, а маленькие лимоны хотели одного: забраться повыше на дерево и жадно ловить лучи жаркого солнца там, на вершине. 

У Лимона были сторожа, которые советовали ему поломать нижние ветки соседних деревьев в оранжерее, которые уж очень разрослись и вплотную подобрались к Лимону. Лимон отругал сторожей за проявление антидемократизма, приказал им бросить палки и не трогать разросшиеся ветки. И тогда мелкие зеленые лимончики воспользовались моментом, когда Лимон отвернулся, подхватили палки, брошенные разбежавшимися сторожами, и принялись раскачивать дерево. Они трясли дерево до тех пор, пока Лимон не оторвался. Перепуганный Лимон устремился к земле, но по дороге изменил курс и полетел к соседям - в садово-огородное товарищество на паях. Где и был спрятан в самый дальний погреб со всеми удобствами.

Как известно каждому школьнику, Апельсины и прочие цитрусовые очень любят строить удобные оранжереи, а потом отапливать и освещать их нефтью, природным газом и электричеством. Цитрусам повезло: рядом с ними живут добрые до идиотизма работники садово-огородного товарищества на паях, которые со слезами счастья на глазах, почти даром гнали соседям нефть, газ и свет.

Вскорости у товарищества закончатся природные ресурсы, и тогда придется подумать, что еще товарищество сможет отдать соседям просто так: землю, жен, детей, лес или же просто умереть и стать дешевым удобрением.

От такой сумасбродной доброты цитрусы совсем охамели. Каждый раз, когда в оранжереях пропадают свет или тепло, цитрусы поднимают панику и кричат на весь мир, что свет им отключили за то, что они не простые плоды, а с политическим ароматом. Не надо принюхиваться, чтобы уловить исходящий от цитрусов не политический аромат, а мерзкий бытовой душок гниения, сродни неблагородной болезни сифилис.

Цитрусы портятся на глазах. Начинается сезон гниения. Плоды падают под дерево и становятся удобрением для другого поколения цитрусов.

По мере того, как апельсины охватывает гниение, они начинают покрываться коричневыми пятнами, которые постепенно становятся все более заметны. Но у цитрусовых не хватает отваги, чтобы полностью покоричневеть и установить новый садовый порядок. Вместо этого трусоватые цитрусовые быстро затягиваются плесенью, становятся мягкими, теряют форму  и начинают разваливаться на мелкие части.

И вот тут-то соседнее садово-огородное товарищество на паях получает шанс скупить все цитрусовые оптом, что при тощих финансах товарищества не удается сделать, когда цитрусы  зрелые.

Подгнившие апельсины, мандарины и лимоны отвратительны на вид, да и запах еще тот. Остается только переработать их на сок. А сок - это биржевой товар, котирующийся наравне с золотом.

Товариществу на паях следует поторопиться, пока на этот сок не нашелся другой покупатель.

 

Дрожь земли: Подлинная история «Боевого крота»

 Война всегда способствовала изобретательству. Военные вместе с механизмами разрушения проникли во все сферы земли, которые могут стать полем боя. Сначала были освоены земля и вода, затем - воздух, и в наши дни -  космос. Грядет век войн нанотехнологических, почти невидимых. Но осталась одна сфера, все попытки проникнуть в которую, кажется, закончились провалом.

Проникнуть под землю и стремительно перемещаться - мечта всех военных. Среди множества легенд, связанных с невероятными изобретениями, одной из самых странных остается легенда о «подземной лодке» - самодвижущемся механизме, способном передвигаться под землей, самостоятельно прокладывая себе путь и управляемом находящимся внутри экипажем. Проекты «подземлодок» разрабатывались во многих странах. Однако достоверных сведений об успешном испытании такого аппарата нет. Кажется, наступил день, когда можно внести ясность и сообщить подробности, касающиеся одного почти осуществленного проекта. 

 ФАНТАСТИЧЕСКАЯ МЕХАНИКА

Удачно освоить подземные пространства удалось лишь небольшой группе людей. Это – писатели-фантасты. Вот уж кого не сдерживали ни технические проблемы, ни природные препятствия в виде плотности земных пород: если вода в восемьсот раз плотнее воздуха, то земля – и того больше.

Интересный факт: когда зарубежные писатели бросили описывать неправдоподобные подземлодки, бороздящие земные просторы, наступил «золотой век» отечественной фантазии на ту же тему.

Ни в одной другой литературе так упорно не писали про подземные лодки, как у нас. Возможно, это объяснялось огромной площадью СССР. А может быть - упоением от «Марша веселых ребят»: «Мы покоряем пространство и время, мы молодые хозяева земли!» А почему бы и не подземья?

Поражало старание, с которым наши авторы описывали технические особенности фантастических аппаратов.

Григорий Адамов в романе «Победители недр» (1937) описал «подземоход» - массивный ракетоподобный снаряд. В его передней части находились буровые коронки и острые ножи. Изготовленные из сверхпрочного металла «коммунист», они легко резали любую породу. Благодаря этому аппарат продвигался со скоростью до 10 км/час.

Сегодня то мы знаем, что на больших глубинах скорость проходки может составить лишь до трех метров в час, и буровые коронки из сверхпрочного сплава изнашиваются за несколько часов.

В повести Вадима Охотникова «Вглубь земли» (1947) подземный аппарат уже оснащен сонаром и телекамерой.  У Бориса Фрадкина в «Пленниках пылающей бездны» (1959 год) механические коронки сменил термоядерный бур, появилась бортовая ЭВМ и регенератор кислорода и воды.

Подробнее всех – и одним из последних - описал подземлодку под названием «земер» Михаил Грешнов в романах «Волшебный колодец» и  «Каракумское море» (1960-е гг.): «Иссиня-черный  снаряд  похож  на ракету… Диаметр  у  него не  меньше  четырех  с половиной  метров... В длину  земер  как  пассажирский  вагон». Машина врезалась в породу посредством фрез и внешнего червячного вала.

 ПОДЗЕМНОЕ «ВОЗМЕЗДИЕ»

На деле все оказалось сложнее. Попытки создать подземлодку ограничивались чертежами и макетами величиной со швейную машинку «Зингер». Ничего не получилось даже у сотрудников легендарного изобретателя Томаса Эдисона.

Одно время казалось, что дальше всех по пути практического осуществления проекта продвинулась гитлеровская Германия. Немцы  воспользовались проектами русского инженера Рассказова, погибшего при странных обстоятельствах, а также инженера Хорнера фон Верна, запатентовавшего свой вариант подземохода. В 1940 году слухи об этом проекте дошли до немецкого генштаба, разрабатывавшего операцию «Морской лев» (вторжение в Англию). Генштаб радостно ухватился за идею. Генералам Гитлера уже мерещились «субтеррины», проходящие в земле под проливом Ла-Манш и, к ужасу англичан, выползающие на поверхность среди ферм графства Кент.

Фон Верн поклялся на томике «Майн Кампф», что построит аппарат Subterrine на пять человек, передвигающийся под землей со скоростью 7 км/час и способный нести боезаряд массой в 300 кг. Но ничего у фон Верна не вышло, и он сам куда-то сгинул.

К концу войны, когда Гитлер потребовал от своих ученых создать Vergeltungswaffe - «оружие возмездия» - идея «субтеррины» была возрождена. Новый проект назвался Midgardschlange, «Змей Мидгарда». В германской мифологии Мидгард - «срединная земля», отгороженная от прочих миров.

«Змей Мидгарда» уже был не скромной диверсионной «лодкой» фон Верна. Это был целый поезд, состоявший из отдельных секций, каждая из которых была длиной 6 м, шириной – около 7 м, высотой - 3,5 м. Совокупная длина такого «поезда» могла достигать 500 м (!). Общий вес – до 60 тыс. т. Состав приводился в движение 14 электродвигателями мощностью в 20 тыс.  л.с. Впереди располагалась большая буровая головка, такая же, какие используются в горнодобывающей промышленности при подземных работах. На ней располагались четыре бура диаметром 1,5 м. Скорость «змея» в грунте - от 2 до 10 км/час. Управлял средством экипаж в 30 человек. Вооружение: 1000 мин, 12 пулеметов, подземные торпеды Fafnir.

На борту имелись: электрическая кухня, спальня с 20 кроватями, три ремонтные мастерские, несколько перископов, радиопередатчик и 580 баллонов со сжатым воздухом. Предусматривался даже малый транспортный челнок Laurin для сообщения с поверхностью.

Такая гигантомания объяснялась просто: к концу войны инженеры Гитлера – разумные люди – поняли, что эффективного «оружия возмездия» они не изобретут, и поэтому удовлетворяли гигантоманию Гитлера, в пропагандистских целях создавая 1000-тонные танки, проекты «летающих тарелок» и генераторы «лучей смерти».

Проект «Змей Мидгарда» так и остался проектом. Макеты были взорваны под Кенигсбергом, остатки механизмов утоплены в штольнях «Лагерь дождевого червя», в польской лесной глухомани.

 РУССКИЙ КРОТ

Но всех опередили советские ученые и военные. Они создали аппарат, передвигавшийся под землей, и даже испытали его. Казалось, еще чуть-чуть и… Но проект был закрыт, и по сей день о нем мало что известно.

По некоторым сведениям, в работах использовались идеи расстрелянного еще до войны изобретателя Рудольфа Требелецкого, который, в свою очередь, воспользовался вывезенными из Германии чертежами фон Верна.

Какие-то работы действительно проводились, но не в таком масштабе, как нам сейчас рассказывают с телеэкрана. Не было никаких 25-метровых (!) титановых лодок с экипажем из пяти человек. Еще более смешной кажется приписываемая лодкам задача: обнаружение и уничтожение подземных командных пунктов и ракетных шахт противника. Уже тогда это достигалось другими средствами при минимальных затратах.

Ходят слухи, что в 1964 году якобы состоялись испытания подземного крейсера «Боевой крот» с ядерным реактором. При повторных испытаниях «крот» взорвался. Затем проект «засекретили» и «закрыли».

Не думаю, что то, о чем я сегодня расскажу, прольет свет на весь проект в целом. Но есть некоторые детали, которые покажутся интересными. Факты эти до сего дня нигде не освещались, и читатели нашего журнала будут первыми, кто о них узнает.  

В те времена, когда проект осуществлялся, я жил вместе с родителями неподалеку от полигона, где проходили испытания аппарата, который сегодня называют «Боевой крот». Испытания проходили не в тех местах, которые показаны в телефильмах и описаны в популярных изданиях. Полигон располагался в области, где грунты был настолько рыхлым, чтобы экспериментальные аппараты передвигались без существенных помех.

 Понятно, что по малости лет я ничего обо всем этом поначалу не знал. Мой дед, занимавший тогда большой чин в железнодорожном министерстве, обеспечивал доставку секретных грузов в тот район. У него было несколько друзей из числа работников полигона. У нас в доме бывали инженеры, военные… И еще почему-то летчики. Хотя до ближайшего аэродрома было километров двести, не меньше.  К самому полигону вела охраняемая железнодорожная ветка.  

Местные жители ни о чем не догадывались, вопросов не задавали («особый отдел» провел соответствующую работу), а сунуться на жестко охраняемый полигон никому и в голову не приходило. Научные сотрудники приезжали из своих НИИ только на испытания. Бригады рабочих трудились вахтовым методом. Даже прислуга - и та была привозная. И все были уверены, что здесь строят «подземный завод». Кажется, такое объяснение всех устраивало.

После того, как мы уехали из тех мест, и я стал учиться в московской школе, к нам в дом еще некоторое время приезжали знакомые деда. Полигон к тому времени уже был закрыт. Гости много говорили, не особо стесняясь моего присутствия. Кто я для них был? Дитя неразумное... Мне и в голову не приходило записать что-то, хотя читать и писать я научился еще в три года. Но многое из этих бесед я запомнил очень хорошо.

Название проекта явно было какое-то другое. Ни о каком «кроте» я не слышал. Зато в моей памяти навсегда остались часто повторявшиеся слова «Землемер» и «ПА-48».  

Скажем так: аппарат для передвижения под землей действительно существовал, и не один.

Аппарат был громоздок и постоянно ломался. Почти все полезное пространство внутри занимал двигатель. Что это был за двигатель – ничего сказать не могу, эту тему в разговорах гости обходили стороной. Ни о каком внутреннем комфорте в аппарате и речи не шло. Это было подобие одноразовой торпеды-кайтэн, что использовали японские военные пилоты-самоубийцы.

Ничего удивительного, что люди гибли во время испытаний. Кто были эти люди – мы уже никогда не узнаем. Могу только догадываться, что их набирали из летного состава Советской Армии.

Они погибали, заваленные грунтом, задыхались, когда заканчивался запас кислорода в баллонах. Как я понял, к заваленным аппаратам пытались рыть спасательные тоннели. Но, убедившись, что это бесполезно,  пытались прорваться под землю серией взрывов. Результат оказался прямо противоположным: аппараты поглотили «плывуны», и железо ушло под землю еще глубже. Следовательно, в тех местах и сегодня, глубоко  в грунте, остались проржавевшие капсулы.

Люди склонны преувеличивать. Со временем правда превращается в легенду. Так из небольших испытательных торпед родился миф о подземном крейсере.

Работы на полигоне прекратились внезапно. В течение пары недель все было вывезено или взорвано. Испытания  прекратились не из-за недостатка финансирования. Сколько было вбито средств в землю – не знал даже мой дед, хотя ему по должности это полагалось. Просто пришло время осознать ненужность самого аппарата. Помимо проблем технических были и административные: начальство полигона постоянно менялось, комиссии из Москвы тоже не давали покоя.

Хотя практический смысл все-таки был: под прикрытием этих работ военные лаборатории выполнили массу других проектов. 

Напоследок выскажу свое предположение относительно цели всей этой затеи. Разумеется, речь не шла о том, чтобы из-под земли отражать агрессию стран-членов НАТО. И не для поиска стратегических запасов полезных ископаемых. Все гораздо проще.

Целью создания такого аппарат было желание пробиться сквозь толщи земли к громадным подземным полостям, обнаруженным в разных районах СССР. Зачем? Именно здесь планировалось создать подземные убежища на случай грядущих ядерных войн. Эти подземные города, предназначенные для определенной категории особо достойных граждан, стали бы последним очагом цивилизации. Они существовали бы автономно, не испытывая недостатка в воде и еде. Подземные лодки превратились бы в средство общения с остатками внешнего мира.

 *   *   *

Спешу довести до сведения читателей: не существует никаких «секретных папок» КГБ по этому проекту. 

Если и были какие-то документы, они давно уничтожены, и упоминания о них нет даже в реестрах ликвидированных материалов. А то, что осталось, потеряло даже историческое значение, не говоря о практическом: реанимировать проект подземной лодки не имеет смысла.

Так неужели романтичная история «подземохода» закончилась, так толком и не успев начаться? Нет, в наш век грядущего засилья нанотенологий более вероятным представляется не гигантский железный аппарат, с воем вгрызающийся в землю, а многочисленная армия нанороботов, размером с Geotrupidae, жука-землероя, которые бесшумно, в толще почвы, приближаются к вражеским позициям.

Эти микроскопические шедевры инженерной мысли окажутся куда эффективнее громоздких подземных линкоров.

 («За семью печатями»)

 

О, ДИВНЫЙ НОВЫЙ МИР!

Гениальный творец мрачных утопий Олдос Хаксли – если прочтет перевод моей статьи в СМИ потустороннего мира – да не держит на меня обиду. Ничто так не подходит для описания ситуации  на ТВ, как заголовок его произведения, исполненного безысходности. Сегодняшнее время – вопреки античному Аристотелю – разделилось на эпоху «до кризиса» и «во время». «После» не просматривается вообще. А пока… Пока принципы работы новостных программ следуют принципам процесса вдалбливания основ кастового самосознания в податливые умы героев Хаксли: «По сотне  повторений  три  раза  в  неделю  в течение четырех  лет, - презрительно подумал Бернард; он был специалист-гипнопед. - Шестьдесят две тысячи четыреста повторений - и готова истина. Идиоты!"

ТВ старательно обходит тему кризиса, отделываясь одними и теми же общими словами. Не хочет волновать зрителей, следуя нравственному принципу Нагорной проповеди: «…а что сверх этого, то от лукавого»? Вероятнее всего – боится отпугнуть рекламодателей, ибо реклама есть соль любого ТВ. 

Сами зрители категоричнее в оценках: «Спасибо, что на пороге двадцать первого века мы радуемся теплу, воде и зарплате», горько замечает на одном телеканале интеллигент в поношенном плаще. Другой канал -  рупор финансовых новостей - обратился за истиной сначала к многократно перевранному переводчиками Нострадамусу, затем к неграмотной бабке Ванге. Фразу, утешающую, как цианистый калий, канал сподобился отыскать у бывшего госсекретаря США Генри Киссинджера: «На следующей неделе кризиса не будет: у меня расписана вся неделя». Мощный старик - оплот американской демократии - сразу дал понять, кто в этом мире «кризис-менеджер». 

Нам же предоставлена библейская свобода человека, купившего телевизор: включайте и смотрите,  и показано будет вам.

В годину кризиса наше ТВ избрало тактику «отвлекай и властвуй», демонстрируя множество личных трагедий, поскольку таковые у нас не переводятся: авария на подлодке, взрывы на Кавказе, убийство отца и матери из-за десятки на пиво, участившиеся межнациональные побоища в Москве, череда сенсационных судов. Получилась пародия на «распадающиеся образы» в картинах Павла Филонова. На фоне множества отдельных трагедий меркнет одна общая – кризис, который и есть причина личных драм.  

Более 1100 российских предприятий заявили о возможном сокращении штатов. Увольнения коснутся 50 тысяч человек. Но мы полны оптимизма и не верим, что нас могут уволить. По данным ВЦИОМ 31%  уверены, что потерять работу в ближайшие месяцы «практически невозможно», 30% допускают такую возможность, но считают это маловероятным, и 53% оптимистов полагают, что в случае потери работы они смогут найти себе равноценное место заработка.

Вот отчего катится по всем каналам «девятый вал» успокоительных передач с участием психологов.  Утренние: для тех, кто собирается на работу и морально должен быть готов к фразе «В ваших услугах более  не нуждаемся». Дневные: для непьющих безработных, жаждущих словесного утешения. Вечерние: для вернувшихся домой с выходным пособием в кармане.

Особая категория населения «дивного нового мира» - выучившиеся на юристов, экономистов или политологов ради того только, чтобы узнать, откуда  именно их уволят. Изумление этих людей понятно: их слишком долго уверяли, что в стране – полный порядок, а работа найдется и для выпускников курсов дизайнеров домиков для куклы Барби.  

Поэтому не стоит посмеиваться над танцующими по всем программам жителями нищих кенийских деревень, впавших в эйфорию при известии об избрании их земляка Обамы на пост президента США. Кенийских крестьян поразила эпидемия уверенности, что теперь-то уж они точно заживут счастливо и богато. Зато мы живем в такой эйфории уже не один год, но относительное благополучие предстает  трансляцией останкинских миражей.

Власть имущим удобно положение, когда каждый уволенный служащий переживает свою трагедию лично, а не собирает вокруг себя таких же обездоленных, чтобы перекрывать магистрали, стучать ноутбуком по мостовой и требовать ответа на вопрос: почему нас поманили и обманули?

Революционный факт обнаружил некий телеканал: возвращается время рабочего человека. В эпоху кризиса экскаваторщик зарабатывает не меньше уволенного начальника кредитного департамента. Картина изменится, когда нечего будет строить, потому что уволены те самые начальники кредитных департаментов, распределявшие деньги для строительства. И тогда накатит волна увольнений пролетариев, людей резких в словах и действиях. 

Пока же ТВ действует по принципу, вычисленному еще Жан Поль Сартром в его пьесе «Мухи», написанной ровно 65 лет назад и достойно отмеченной каналом «Культура»: «Агамемнон… запретил публичную казнь. А жаль. Доброе повешение развлекает, особенно в провинции, и несколько притупляет интерес к смерти».

Сами теледеятели категорически не согласны с обвинениями в одностороннем освещении кризиса: «Мы даем информацию об экономическом состоянии, как в России, так и в США», сообщает пресс-служба гостелеканала «Россия». Как говорится: «не верь глазам своим…»

Замечательное средство от безденежья предложило одно ток-шоу. В передаче участвовали некие бизнесмены, утверждавшие, что каждый может делать деньги, надо только захотеть: очень своевременная передача для эпохи кризиса. Один из деляг выразился в том смысле, что многие люди настолько просты, что думают получить деньги, работая. После этих слов, смысл передачи мгновенно лопнул. Ее участники держали фигу в кармане. Они знали афоризм канадского журналиста-миллионера Мортона Шульмана, автора книги для всех дураков мира «Каждый может стать миллионером»: «Чтобы заработать миллион долларов, сначала раздобудьте девятьсот тысяч».  

Этим советом недавно воспользовалась Исландия, преследуя Россию с протянутой рукой, как Паниковский - подпольного миллионера Корейко: «Дай миллиард!» Точнее – четыре. Все телеканалы дружно показывали нашу финансовую власть, спокойную, как вросшая в океанское дно трехсоткилограммовая раковина тридакна. Власть решала: выдать или не выдать наши кровные денежки стране, название которой у нас воспринимают не как существительное, а как прилагательное к слову «селедка».

И тут же Росстат распространил по всем телеканалам поразительное сообщение: уровень бедности  в России снижается! Если в прошлом году соотношение зарплаты среднего богатея и среднего бедняка равнялось 22,1, то в этом году, несмотря на кризис - уже 20,6.

Сообщение пришлось аккурат на пик кризиса. Правда, эта новость не принесла тот же результат, коей дает изрядная доза брома для беспокойного организма. Очевидно, что процесс вымирания бедноты миновал свой пик, и численность населения России медленно стабилизируется на уровне, который худо-бедно поддерживает наша сырьевая экономика. Бедным среди нас не место. Это место займут мигранты, которые не бедные, а нищие, и потому статистикой не учтенные.

Можно держать в кризисе часть населения все время. Можно держать все население в кризисе какое-то время. Но невозможно все население держать в кризисе все время, окружив пеленой полуправды. Как городничий в гоголевском «Ревизоре», приказавший закрыть «сорок телег всякого сору» посредством «памятника или просто забора».

Кризис - смертное дитя бесконечного времени, обреченное на ежедневную мучительную гибель в вечерних новостях и неохотное возрождение в утренних. Что же нам остается для себя между новостями? Только сон, тихий сон…  

 («Литературная газета»)

 

КТО ТВОЙ БРАТ

  Самый распространенный словесный оборот на телевидении в последнее время – «братский народ». Понятие, которое каждый обозреватель толкует в зависимости от политики канала. Но мало кто удосужился выяснить, что такое «братский народ», и как это понятие родилось.

Скажем, для зарубежного телезрителя такой термин вообще не существует. Королева и премьер-министр Великобритании в телеобрашениях к нации никогда не называли англичан, шотландцев и валлийцев – тем более ирландцев - «братскими народами». Хотя все эти народы целую вечность живут на одних островах с англичанами.

Для старшего поколения зарубежных телезрителей, «братский народ» - утопическое изобретение коммунистов, а на самом деле – русификация и колонизация», как уверен телеканал FOX NEWS. Плоско думающее поколение MTV уверено, что Brotherhood Nation  - это всего лишь хип-хоп группа.

Да и у нас ситуация не простая. Например, цыгане – братский народ? Это не смешно: уйти от ответа не удастся, потому что цыгане живут в России с незапамятных времен. 

Термин «братский» предполагает наличие антонима «небратский». Но одно дело, если речь идет, скажем, о наших соседях-эстонцах, а другое дело – о бразильских племенах Амазонии, многие из которых о существовании России понятия не имеют. 

Значит, есть братские народы и все прочие. Поэтому нашим знатокам политики, вещающим с экранов, следует с бóльшей ответственностью использовать слово «братский». В этом вопросе только Гитлеру было легко: он узнавал «братские народы» по форме черепа.  

На Руси о братстве народов заговорили во времена княжеских междоусобиц. Анимационная программа «История государства российского» на ТВ доказала, что история России – это череда бесконечных войн между «своими». Дружба народов на Руси понималась, как перемирие. Так повелось от Каина и Авеля до Бориса и Глеба.

На православной Руси брат резал брата на библейский манер, но с русским размахом. «Свои» сумели договориться и стали называться союзом братских народов, только когда враг пошел на Русь из-за рубежа. Братские народы получились из братьев по несчастью. Общая беда сближает.

События последних недель показали, что на самом деле братский народ – это общность, в лояльности которой к России нет больших сомнений. Россия всегда на стороне таких народов. Дмитрий Рогозин, постоянный представитель России в НАТО, нашел образное сравнение для выступления по ТВ: «Русский медведь показал, что никогда не даст в обиду своих маленьких медвежат». 

В вопросе о «братских народах» не должны приниматься в расчет этническая идентичность, общность языка, взаимные миграции, общая культура, семейные связи. Психолог на телеканале тонко подметил, что самые  худшие раздоры чаще всего случаются между родственниками.

Что до единой православной веры, то конфликт на Кавказе показал, что такое единство не существует. Православного братства нет, когда каждый видит беду со своей колокольни, будь он хоть трижды православным. Есть свое православие в каждой отдельно взятой стране, зависящее от текущей политики государства. И православные стреляют друг в друга так, словно вернулись времена феодальной резни. Не хватает нам еще войны за «правильное понимание» православия!

За шесть лет Грузия в 50 раз увеличила военный бюджет, причем за счет наступательных вооружений. С кем же собрался воевать братский православный народ? Неужели готовился к новому крестовому походу на Палестину, отвоевывать гроб Господень?

Грузинские солдаты хранили в карманах иконки Сергия Радонежского. Осетины рассказывали российской телегруппе, как эти солдаты, привставая, крестились с танков на разбитые осетинские храмы. Грузинская церковь препятствовала раздаче российской гуманитарной помощи в Гори, словно вместе с мукой, подобно личинкам мучного хрущака, в Грузию будет занесено русолюбие. Не стоит считать их заблудшими душами. Просто у них «свой» Христос.

Осетинский епископ потерял почти всю паству. В документальном фильме «Раны Цхинвала», показанном по Первому каналу, он назвал себя «епископом кладбища». Да и с украинским православием происходит то же, что и с грузинским: и там пытаются Христа перетянуть на свою сторону.

Как это ни плохо звучит, но сегодня религия ничем не поможет делу мира. Разве что душевно оформит оплакивание последствий войны.

Братские народы – те, кто вместе в беде, и в радости. Но величайшая ошибка – считать, что народы остались братскими с феодальных времен. В современном мире столько искушений… И вот уже спешит некий взмыленный субъект в европейском телеканале заменить понятие душевное понятие «братский народ» либерально-гламурным изыском «комплиментарный этнос».

Словечко «комплиментарность» на ТВ превзошло по лицемерию изрядно полинявший термин «толерантность». Один из спутниковых каналов показал пресс-конференцию посла РФ в Эстонии, который в духе «комплиментарности» заявил: «Мы не воюем с грузинским народом, считаем его братским». Дипломат, что скажешь… Простая же правда в том, что сегодня у Грузии и Украины остается все меньше того, что они могли бы обменять на уважение к ним.

Грузия, одна из беднейших малых азиатских стран, могла бы – поднатужившись – договориться с Южной Осетией и Абхазией. Но для этого ей нужен был не прямолинейный громила Аларих, а хитроумный дипломат Талейран.

В последние дни телевидение неоднократно сравнивало Шеварднадзе с ловким и беспринципным министром иностранных дел Франции, процветавшим как во время революции, так и при короле. Шеварднадзе мог бы стать грузинским «Талейраном», но, как и все местные вожди, поскользнулся на  темпераментном представлении грузинской верхушки о национальной гордости. И тогда история Грузии призвала Саакашвили.

Получив от Украины переходящие красные грабли – оранжевую революцию, этот опереточный персонаж вооружился и осадил Цхинвал на манер вождя вестготов, подступившего к Древнему Риму. Но даже примитивный варвар Аларих пощадил в Риме церкви и священную утварь. Саакашвили же захотел попировать в «чистом поле».

Беда сближает. Но не всегда и не везде. Вот почему украинские телеканалы с упорством клинических мазохистов гонят тему «голодомора», умудрившись даже нашу общую беду поделить по национальному признаку и поставить нам же в вину.

В лингвистическом плане Украина – уникальная страна: здесь слова «братский народ» имеют сугубо сезонный характер, как полевые работы. Вопрос о братстве славян поднимается правительством Украины ближе к осени, когда наступает время заключать контракты на поставки газа.

В передаче депутат Верховной Раде Украины, выразил уверенность, что как бы НАТО не вооружало его о страну, «братский народ России не будет воевать с украинским». Это я понимаю так, что русские должны добровольно сдаться. А что же молчит то самое «большинство здравомыслящих украинцев», о котором нам постоянно твердят наши думцы?   

Абхазия и Осетия всегда будут вместе с Россией, а их население останется братскими народами для нас, уже потому, что у нас всегда будут и общие друзья, и общие враги.  

Братский народ – тот, от кого не ждешь беды. Вот вам и ответ на вопрос: КТО ТВОЙ БРАТ?

 («Литературная газета»)

 

ВЫПИВАЯ С «ГАЛИНОЙ»

 Да простят меня создатели сериала «Галина» - наимоднейшей новинки начавшегося телесезона – но мое впечатление от увиденного именно такое: не просмотр, а совместная пьянка. Ощущение, прямо скажу, гнусное. Такое бывает после употребления суррогатного спиртного напитка, выгнанного домашним способом из подручных ингредиентов.  Так, наверное, и был сотворен этот сериал.

Нет, я не собираюсь отрицать очевидный факт алкоголизма дочери покойного генсека. Нетрезвые похождения дочери Брежнева были темой пересудов если не всей страны, то уж московской публики точно. Да и интерьеры воссозданы неплохо: я сразу признал помещения АПН в старом доме на Пушкинской, где некогда вроде как работала Г.Л.Бреженева, и где обитало Агентство печати «Новости» до его переезда на Зубовский бульвар.

Расстраивает другое: отчаянные попытки телевидения создать «образ» там, где его нет. Оттого-то сюжет расплылся, как медуза на песке, что сценаристы и режиссеры так и не сумели договориться: чего же мы хотим? Очень хотелось снять нечто глубоко-драматическое, и даже политическое, а получились плохонькие зарисовки в стиле стенгазетной рубрики «Они позорят наш коллектив». Хорошо хоть, что обошлось в сериале без коечной похабени. 

Сериал развалился на глазах потому, что авторов нисколько не растрогала судьба этой простой женщины, волею судьбы оказавшейся привязанной к вершине власти родственными узами, как канатами. Ей бы жить-поживать в провинциальном городе, работать «на текстильном», растить детей, изредка попивать с подружками по «красным» датам календаря... Именно такой образ главной героини складывается перед глазами зрителя уже с первой серии. Едва ли что-то еще можно добавить. Но продюсерам этого мало: их обуяла почти мазохистская страсть к расчесыванию старых болячек, о которых все прочие люди уже забыли.  

Бедная, бедная Галина…

Так уж получилось, что мне довелось несколько раз лично общаться с этой женщиной. И могу заявить со всей ответственностью: сгубили ее не советская власть, и не косность семьи, и не «органы», что следили и выслеживали. Сгубил ее слабый характер и неуемное желание хоть кем-нибудь «быть». А поскольку Галина Леонидовна сама по себе никем в сущности не была (родственные узы и высшее образование не в счет), то пришлось ей удовольствоваться компанией людей, которые ей казались интересными. И которые отличались от «папиного» партийного окружения: танцующий Лиепа, поющий Высоцкий…

Они здесь тоже – «жертвы системы»: выпрашивают фотоаппараты «получше», лебезят, угодничают, ублажают слух песнями, а зрение - танцами… Но и здесь – все очень личное, и не стоило унижать память тех, чей талант смотрится как глыба рядом с песчинкой ремесленных навыков тех, кто о них «снимает кино».

Не разгадав этот простейший ребус, создатели фильма угодили в ловушку, расставленную для зрителей: авторы сериала сами стали жертвами стереотипов, которые старательно навязывают нам. Нет, не советская власть убила Галину Леонидовну. Сама Галина, ее характер (точнее – его отсутствие) виновны в ее моральном падении. И потому смешно смотрятся попытки демонизировать советскую власть, используя для этого глубоко личную трагедию отдельного человека.

Авторы сериала настаивают на «правдивости материала». Согласен, правды здесь хоть отбавляй: так и льется через край стакана. Сериал смотреть тяжело, как тошно трезвому человеку наблюдать чужую пьянку, слушать пьяный бред, пьяные песни, пьяные анекдоты.  Поэтому-то и превращается просмотр в подобие пассивного распития, на манер пассивного курения.

Ситуация становится тем более несправедливой, когда критика «новой волны» - анонимно-интернетной и невежественной - пытается представить спивающуюся женщину, с распадающейся личностью, сломавшую собственную судьбу своими же руками, едва ли не как аллегорический образ советской страны, погружающейся в маразм застоя.

Кто всегда олицетворял лицо страны? Ясен день, руководство! И вот уже диктор Первого канала радостно предлагает смотреть новые серии фильма о «жизни кремлевской принцессы». Как-то незаметно потерялось юмористическое значение этого слова, которым называли Галину в СССР. Да и генсека огромной страны показали нам как мелкого хуторянина, для которого страна сузилась до размеров стола, за которым он режется с супругой в домино.

Какую серию не возьми – сразу же возникает вопрос: а была ли вообще такая страна – СССР? Судя по сюжету, советский период продержался ровно столько лет, сколько «Галя» могла удерживать стакан в трясущейся руке. 

Создатели фильма будут как угодно отнекиваться, утверждая, что имели в виду нечто другое. Что сделано - то сделано, и даже больше: образ «пьяной Гали» какие-то ловкие ребята уже начали ассоциировать с образом России вообще. И вот уже пресса соседних стран, где этот сериал также показывают, смеется над нами: как ловко сами себя - снова - высекли эти русские!

Никак не пройдут попытки объявить сериал «простой мелодрамой». «Простая мелодрама» - это «Просто Мария». «Просто Галина» не получилась. Сопоставления и обобщения неизбежны. Хотя, как сказать…

Если просмотреть обсуждения сериала на многочисленных интернет-форумах, то там-то как раз все поняли «просто», и обсуждают сериал не как историю страны, а как личную жизнь несчастной женщины.  У нового поколения телезрителей – нервы из канатов. Одна серия личных мучений героини им нипочем: надо много мучений. Вот вам и разгадка секрета, почему был снят не фильм, а сериал.  Мучения реальных личностей на экране воспринимаются с любопытством, граничащим с садизмом. Это трудно отрицать, как доказанный медицинский факт. Мы присутствуем при рождении нового жанра: задуманная как мелодраматическая биография, «Галина» превратилась в реалити-шоу во времени.    

Остается главный вопрос: ЗАЧЕМ? Неужели потому, что под удалую тему «Галя, водка, цыган и брильянты» можно получить богатую рекламу?

Но, может быть, продюсеры прониклись заботой о высоком? Исполненные жаждой борьбы за общественную мораль, они вдруг захотели пристыдить современных «принцесс», напомнить им о том, надо вести себя достойно? Так ведь, насколько мне известно, наши нынешние «принцессы власти» ведут себя тихо, и о них нам ничего неизвестно. Вы меня понимаете…

Чего не скажешь про известных «принцесс денег» и «принцесс телевидения», распутством превзошедших древнеримскую Мессалину, а расчетливостью - содержанок из романов Мопассана. О них сериалы не снимают: эти бойкие тетки и так каждый день на экране. 

Бедная, бедная Галина…

 («Литературная газета»)

 

НТВ: НАШЕ ТЮРЕМНОЕ ВЕЩАНИЕ,

или

Телевидение с правом передачи.

 В романе Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» дан блестящий пример того, как  можно сузить возможность выбора для отдельного человека. Некий персонаж утверждал, что «ни  за  что  ни  про  что,  человека  не  вешают». На что Швейк заметил: «В мирное время, может, оно и так,  а во  время  войны  один  человек  во внимание не принимается. Он должен пасть на поле брани или быть повешен дома! Что  в  лоб, что по лбу».

На телевидении идет отчаянная война: за рекламодателя. В ход идет проверенное оружие: насилие, унижение, разрушение - на фоне грабительских кредитных карт, зубов – белых, как унитаз, и порхающих прокладок. Зритель  напрасно щелкает кнопками пульта: что в лоб, что по лбу. Теорема Швейка работает.

24 часа в сутки ТВ приказывает нам:  ГОВОРИ КАК ВОР! ОДЕВАЙСЯ КАК ВОР! ХОДИ КАК ВОР! ДУМАЙ КАК ВОР! ЖИВИ КАК ВОР! И, как финал-апофеоз – признание в ток-шоу: ВСЕ МЫ – ВОРЫ! Героизация вора уже проделал путь от «радио-шансон» до «тв-шансон». Грань между хроникой и сериалом стирается на глазах. ТВ узаконило воровской образ жизни. Воровство подается как норма жизни, если не прямая обязанность гражданина. Осталось сделать шаг до референдума о внесении в текст Конституции неотъемлемого права человека воровать и быть обворованным.

Изыск телевидения в отчаянных поисках места, которое еще не облизано у рекламодателя - вывернутый наизнанку тюремный быт в виде сериалов «Зона» и Платина».   

Создатели этих сериалов явно спутали гвоздь с подушкой. Тюрьма придумана не для жулья. Тюрьма придумана для честных граждан, чтобы избавить их на некоторое время, например, от кавказских воров-гастролеров, практикующих на московских улицах национальный вид спорта «бег с барсеткой».

Вопреки утверждению авторов, сериалы «Зона» и «Платина» не отпугивают от острожной муки. Они и не рекламируют зону -  но стали бы, появись рекламодатели, предлагающие «новый вкус чифира», «элегантные заточки» и «кредит для подкупа контролера». Сериалы воспитывают в зрителе привыкание к нечеловеческим отношениям. Пропадает аллергия на несвободу.

Позиция авторов предельно проста, и выражена в словах режиссера «Зоны»: «Это вообще глупейшая позиция – говорить, что телевидение может воспитать».

ТВ празднует победу блатного мышления над гражданским: в речи, музыке, фильмах и сериалах, морали, одежде, поведении. Что свидетельствует о двуличии телевидения, называющего себя «демократическим». Птенцы из гусиного гнезда с восторгом влились в патронатную семью «Газпрома», встали на крыло, и теперь от их лицемерного клекота спасу нет.

Кому понадобились «Зона» и «Платина»? Понятно,  что это не заказ армии криминальных братков, нуждающихся в пополнении.

Мы имеем дело с КРИМИНАЛИЗАЦИЕЙ СОЗНАНИЯ, выросшей на прогнившей почве неверия, когда честная работа  «западло», а жизнь за счет других возводится в принцип. Когда идеал девушки – содержанка, а молодого человека – деньги без труда. Правда, в результате растет армия юристов-официантов с оскорбленным достоинством.

Криминализация сознания требует своего фольклора и антуража. И тогда кончина малоизвестной приблатненной певички становится «темой номер один» во всех СМИ, а гибель прекрасного драматического актера остается незамеченной.

Свобода доступа СМИ спровоцировала бунты в колониях, когда разогретые просмотром «тюремных» сериалов подростки громили классы и спортзалы. Колонистам не нужны классы, им хочется воровской романтики – красивой, как в кино. А все потому, что толпа склонна только миф воспринимать как истину.

Наше ТВ делают не воры, а специалисты по СМИ. У них отсутствует воровская мораль, потому что у наших телевизионщиков ВООБЩЕ НЕТ МОРАЛИ. Только полностью равнодушные и бесчувственные люди могут создавать такие сериалы. Неравнодушный человек тронется умом. Создатели сериалов «Зона» и «Платина» не станут сами грабить по ночам. И не пойдут на «зону». Они ДЕЛАЮТ ДЕНЬГИ на криминализации сознания.

Сайт сериала «Зона» утверждает, что «тема тюрьмы так или иначе, как с той, так и с другой стороны решетки касается почти каждого из нас». Но не срабатывает утверждение, что «у нас все там сидели, сидят или будут сидеть», и потому, дескать, всем интересен тюремный быт. Каждый из нас по нескольку раз в день посещает отхожее место. Но это не значит, что мы должны демонстрировать сериалы о том, что происходит за закрытыми дверями туалетов, только потому, что «все там сидели, сидят или будут сидеть»!

Смотреть «Зону» на телеэкране - все равно, что заглядывать в отверстие деревенского нужника. Болезненный интерес к социально-фекальным темам свойствен нашему ТВ: там не первый раз путают телевидение с сортиром.

На Руси испокон веку сочувствовали «несчастненьким» каторжанам, страдальцам, жертвам режима, угнетаемым «жандармами». Но нынешние «несчастненькие» вызывают лишь омерзение.

В виду отсутствия у воров высоких целей в жизни – да и нормальной жизни как таковой – им приходится изобретать то, чем прикрыть душевную пустоту. Таким прикрытием стал воровской фольклор, в котором все – ложь. Лишите вора ложной  романтики – и станет ясно, что душа его пуста, и никому он не нужен.

Сериалами сорта «Зоны» наше ТВ помогает вору найти место в жизни не перевоспитывая, а подкрепляя воровской фольклор новыми придумками, да еще с претензией на искусство. Судя по письмам воров, телевидение помогло им душевно окрепнуть и понять, что жизнь воровская не так уж плоха. Сериал они смотрели с интересом, без слез покаяния, лишь подсчитывая сценарные огрехи. Спасибо ТВ за нашу счастливую «зону»!

Воровать для вора – естественное дело, как чихнуть. Но зачем нам переживать за его воровскую удачу? Он же не сражается за Отечество, не спасает жизни людей, честность и уважительность ему не свойственны, его интересы мелки и суетливы. Но теперь и всех тех, кто на свободе, телевидение пытается уверить в том, что, презрев государственные законы, надо наплевать и на человеческие.

Но если все станут ворами, кто будет делать все то, что можно украсть? Кто они, эти безвестные? Телесериалы подталкивают людей к тому, что никто не станет заниматься производством, если почетнее – воровать. Где сериалы об учителях, инженерах, врачах, строителях, ученых? Да и остались ли такие? Если верить ТВ – таких уже нет…

Один из создателей «Зоны» утверждает, что «зона» - «общечеловеческая тема, не имеющая географических границ». И еще: «Это просто люди, попавшие в экстремальную ситуацию». Это не просто люди, это – преступники. И они не альпинисты или спелеологи, попавшие в беду. Они осуждены законом.

И вот тут мы пришли к ответу на вопрос: зачем это сериал? Оказывается, для того, чтобы открыть глаза зрителям: осуждение по закону – это не следствие преступного деяния, а просто сложная ситуация, которую надо перетерпеть.  Смысл наказания размывается окончательно.

И мы возвращаемся к тому же, с чего начали: ТВ учит нас каждый день, что ВСЕ МЫ – ВОРЫ.

Неужели?

 («Литературная газета»)

 

ЭТИКОД: ДАЕШЬ САМОЦЕНЗУРУ ТЕЛЕВИДЕНИЯ!

 Споры о вымирании России – ни к чему. Россия много лет как мертва: телевизор и интернет убили ее, так же, как и весь прочий мир. Об интернете – отдельно, сегодня и здесь – только о телевидении.

Количество убийств, показанных нам по ТВ, многократно превышает статистические данные об исчезновении русского народа.

Благодаря телевидению, в русской среде проявилась новая социальная тенденция: патологический интерес к теме смерти. Множество телепередач сознательно провоцируют этот интерес. А ведь жить надо, хотя иногда и не хочется... 

И без того подавленная моральная ситуация в российском обществе осложнена глобальным экономическим кризисом. Система человеческих ценностей поколеблена до основания. Веруем только в «Газпром» всемогущий, да светится голубым пламенем имя его над зданием по адресу Наметкина, 16!

И в таких условиях телевидение подливает масла в огонь, нагнетая ужасы по всем каналам, запугивая, пороча и пророча, давясь рекламой и натужно веселясь. Если ТВ избрало в качестве стратегии метод «клин клином вышибают», то процесс закончится тем, что «освобожденные граждане» вышибут само телевидение, что, к слову, однажды едва не случилось...

Сегодня этикой ТВ занимаются все: церковь, дума, общественная палата, пресса, группы граждан… Все суетятся, кроме самого телевидения. ТВ - в белом плаще с кровавым подбоем - незаметно стоит рядом и моет руки импортным мылом, повышающим тонус жирной кожи.

Нынешние непростые условия жизни дают ТВ исторический шанс доказать, что оно – с народом, а не страшно далеко от него. ТВ может спасти себя от гибели, а телезрителей - от девятого вала насилия и моральной разрухи, что накатывает с экрана, брызгаясь кровью.

Выход есть: телевидение должно заняться самоконтролем. За примером ходить недалеко. 

Давным-давно - в 1930 г., в США, - Ассоциация производителей и прокатчиков фильмов (АППФ) приняла Кодекс Хейса: этическое уложение о производстве голливудских фильмов. Свое Кодекс получил по имени республиканца Уильяма Харрисона Хейса, возглавлявшего АППФ.

Кодекс Хейса -  яркое явление эпохи Великой депрессии, один из пунктов в пакете мер по укреплению человеческого общества, в котором мораль и экономика неразделимы. Кодекс Хейса стал неофициальным национальным стандартом кино США. Все фильмы, выходившие в американский прокат, должны были получить одобрение комиссии, следившей за выполнением кодекса.

Основные положения Кодекса Хейса: «Нельзя чтобы преступления вызывали симпатию у зрителей», «Следует представлять нравственно «правильные» модели жизни», «Нельзя издеваться над законом». По условиям кодекса, фильмы были призваны воспитывать в людях патриотические чувства и уважение к национальной символике.

Жесткий кодекс упразднен в  1967 году, и заменен не менее жесткой системой возрастных рейтингов. 

Я не ставлю задачу подробно исследовать феномен Кодекса Хейса. Но его влияние на общество  дотелевизионной эпохи - огромно. Кино было самым доступным развлечением в то кризисное время, так же, как телевидение – сегодня, в это кризисное время. Оно же и показывало, каким  д о л ж н о  быть общество, в условиях, когда на деле оно было другим.

Кодекс Хейса в течение многих лет был системой   с а м о ц е н з у р ы   Голливуда.

Фильмы стали хуже в художественном плане, но общество только выиграло. Осуждение кодекса Хейса с нынешних позиций защиты прав человека и телезрителя столь же абсурдно, как порицание вождя готов Алариха за разграбление Рима. И от применения Кодекса Хейса к нашему ТВ, последнее ничего бы не потеряло, так как оно и так хуже некуда. Более того, Кодекс Хейса для нашего ТВ пришлось бы многократно ужесточить.

Но я призываю отказаться от копания в пунктах Кодекса Хейса и не ловить меня на частностях. Важны следующие его принципы: 1) власть не вмешивается в процесс принятия кодекса; 2) действует самоцензура; 3)  контролем занимается комитет, созданный сторонами, подписавшими кодекс.

Этический кодекс телевидения (Этикод, как я его назвал: звучит забавно, и потому запоминается) должен следовать именно этим трем принципам.

В свое время, американские власти сознательно отстранились от кодекса, чтобы не быть обвиненными во введении цензуры. Наша власть попыталась притвориться, что тоже так может. Получилось нечто невразумительное. 

А как хорошо все начиналось!

…Весна, 1999 год. В роскошном «Президент-отеле» руководители телеканалов подписали Хартию телерадиовещателей. Глава администрации президента РФ после подписания Хартии заявил: «Я не считаю, что средствам массовой информации нужно что-то исправлять в своей работе. У меня претензий к средствам массовой информации нет».

Глава администрации президента РФ, должно быть, очень счастливый человек, и не только по должности. Счастливые за ТВ не наблюдают.  Вот и контроль за исполнением Хартии виделся создателям одного из ее проектов исключительно в юмористическом свете: «При наличии неоднократного нарушения хартии телерадиовещательной организацией Совет вправе поставить вопрос перед данной организацией о ее добровольном выходе из числа подписантов хартии».

Хартия испустила дух, едва выполнив свое назначение. Вдохновленный ее обещаниями, президент страны отклонил принятый обеими палатами парламента закон о наблюдательном совете для телевидения и радиовещания.

В частной беседе, один из создателей Хартии описал мне свои ощущения от итогов работы, когда прочитал готовый текст. Были его ощущения сродни чувствам некроанатома Франкенштейна из романа Мэри Шелли, впервые узревшего плод трудов своих – чудовище, сконструированное из мертвых тел: «…когда я окончил свой труд, вся прелесть мечты исчезла, и сердце мое наполнилось несказанным ужасом и отвращением». 

…Лето, 2005 год, те же грабли, но под названием Хартия телевещателей «Против насилия и жестокости». Хартия 2.0 – образцовый пример эффективного корпоративного сговора. Изобретена самими деятелями ТВ с целью рикошетом отфутболить в пустоту требования Думы «усилить этику». Сами народные избранники и не почесались бы ради такого пустяка, но их уже порядком задолбали избиратели, разгневанные насилием, жестокостью и безнравственностью на телеэкранах. Да и характер документа урегулировал бы отношения власти с телевидением, элегантно обойдя проблему цензуры.

Подписанты Хартии едва ли не мамой клялись «принимать меры к недопущению», «особо обращать внимание», «не допускать», «учитывать» и даже (о, боги!) «ввести добровольные ограничения» на сомнительные с точки зрения этики материалы. Все великолепие обещаний вдребезги разбивалось о финальный пункт: «Подобные материалы могут содержаться лишь в программах новостей, в том числе в репортажах, ведущихся с места событий, и лишь в пределах, обусловленных информационной целью, а также в телевизионных, документальных, художественных фильмах или иных аудиовизуальных произведениях — в соответствии с творческим замыслом авторов и сюжетными линиями фильмов».

Натурально, в Хартии никак не было прописано: кто и как будет определять эти самые «пределы целей и замыслов». Хартия так и осталась «джентльменским соглашением, попыткой договориться с вещателями», по словам зампреда комитета думы по информполитике Павла Пожигайло.

Прошло несколько часов после подписания Хартии, а ее подписанты уже применили к ней   метод, предложенный еще В.И.Чапаевым в одноименном кинофильме братьев Васильевых: «Всё, что вы тут наговорили - это наплевать и забыть». Телевизор как был, так и остался самым большим убийцей людей и нравственности в стране.

Вся эта «хартийная» возня в глазах просвещенных Европы и Америки - пройденный этап. Здесь действуют четкие ограничения демонстрации насилия и жестокости на телевидении. У нас же вслед за подписанием Хартии не был создан орган, контролирующий ее выполнение. Ценность документа упала ниже стоимости бумаги, на которой он написан, потому что бумага была безнадежно испорчена.

Оправдывая собственное бездействие, властелины телевидения пытаются убедить нас, что ТВ и этика изначально несовместимые понятия! Иными словами: между зрителем и ТВ никакой этики быть не может по причинам почти биологическим, и в этом – уникальность и величие ТВ. По крайней мере, так надо понимать  слова ведущего программы «Вести недели» на телеканале «Россия»: «Рабочая группа Минкульта за два года так и не выработала критерии нравственности на ТВ: видимо, десять заповедей трудно адаптировать к телевизионной действительности».

Другой его аргумент: «А судьи кто? Вы можете назвать двадцать человек, которым вы бы доверили, в том числе и от себя, оценку федеральных каналов?» Решение же проблемы видится этому ведущему так: «Я думаю, все случится естественным путем - когда настанет эра цифрового телевидения, жанры разойдутся по нишам, и федеральный эфир станет чище».

Картина в жанре антиутопии: контроль нравственности посредством технического «нишевания». Замятин, Оруэлл и Хаксли нервно перекуривают: их фантасмагории сбываются наяву.

Гендиректор Первого канала вообще уверен, что специальный закон не может регулировать эту «слишком субъективную сферу».

Вот так, просто и элегантно ТВ снимает с себя заботу о нравственной стороне своей профессии, добиваясь гарантий неприкосновенности и свободы рук.

На самом деле, мы имеем дело с очередной попыткой навести тень на плетень. Рецепт для лечения болезни безответственности очевиден, но его-то наши деятели ТВ и боятся пуще чумы. Главные слова в этом рецепте: «Medice, cura te ipsum!». Врачу, исцелися сам!

Во-первых, документ надо переименовать. Необязательная Хартия станет обязывающим Этическим Кодексом телевещателей (Этикод).

В-вторых, текст Этикода почти полностью повторит текст Хартии. Добавится лишь важное упоминание о механизме саморегулирования – комитете по этике телевещания.

В-третьих, сам комитет по этике, состоящий из десятка членов во главе с председателем. В ее составе – обычные люди, друг с другом почти не знакомые. Но ни в коем случае не «общественно значимые персоны» из числа поглощенных болезненным самолюбованием пассионариев и пассионарок. Потому что в комитете надо будет работать за небольшую зарплату, а не представлять самого себя, любимого, и свою точку зрения. Лишь председатель известен/известна широкой публике. Остальные – так и останутся в тени. Как это и практикуется сейчас в США в комитете по рейтингам.

Комитет по этике просматривает телепрограммы и штрафует каналы, нарушающие Этикод. Сумма штрафа равна сумме, полученной каналом за рекламу в оштрафованной программе (варианты допускаются, например: штраф равен сумме поступлений от работы интерактивных сервисов и пр.). Как распорядиться полученными средствами – не проблема. 

Решения комитета не обсуждаются руководством каналов, потому что это - решение самого телевидения относительно самого себя. Комитет – один на все каналы, во избежание взаимных упреков в недобросовестной конкуренции. И тогда телевещатель тысячу раз подумает, прежде чем пускать в эфир сомнительный материал.

Таким образом, телевидение начнет борьбу за нравственное обновление всего общества.

Противники идеи постепенно привыкнут к новому облику телевидения. Привыкли же мы к картофелю! Побузили немного, но привыкли, и даже нашли в ней вкус…

  («Литературная газета»)

 

«МОЙ ПРЕКРАСНЫЙ КРИЗИС»

 

 

 Впервые со времени рождения массового телевидения, мировая экономика оказалась в кризисе, подобном тем, какие переживало человечество в дотелевизионную эпоху.

 Величайшие революции свершались без освещения в прямом телеэфире. Может быть, потому они все-таки вершились? Великая депрессия обошлась без телевидения. Вторая мировая война не демонстрировалась параллельно на телеэкранах.

В наше равнодушное время нет таких гигантских движений человеческих масс. Людей невозможно вытащить на улицу и вести на подвиг. Люди слишком заняты: они смотрят телевизор.

Неизвестно, какой кровью пришлось бы платить в центре страны за перестройку СССР, если бы не было ТВ. Но сериалы  и кино сделали свое дело: люди прятались по домам от самих себя. Кровь обильно пролилась на окраинах страны, еще и потому, что «на местах» в телепрограммах часты были перебои. Столица, где с ТВ все было в порядке, принесла в жертву троих.

Телевидение убило общественное движение повсеместно. 

Украина сидит по домам и смотрит, как паны дерутся за власть, устремившись в газовую атаку. Зато у холопов чубы не летят! Потому что холопы сидят по хатам да смотрят телек. Предполагаю, что сегодня на Украине власть может захватить любой, кто найдет пару сотен человек, нашедших в себе силы оторваться от телевизора.

Сейчас нет причин захватывать почту, телефон и телеграф, чтобы взять власть. Достаточно захватить телевидение, что однажды чуть не произошло в Москве. Нападавшие верно поставили цель, но прогадали со средствами, не получив общественной поддержки. Вышла промашка, обернувшаяся кровавым парадоксом: люди были заняты просмотром телепередачи о захвате телевидения.

Некоторые из нас уверены, что телевидение было всегда. Джордж Гобэл – один из лучших ведущих ТВ-программ всех времен – довел это заблуждение до абсурда:  «Если бы  не было электричества, нам бы пришлось смотреть телевизор при свечах». Теперь шутка грозит обернуться явью.

Чтобы бороться с кризисом-хищником, неплохо бы знать, откуда у него ноги растут. Прошло восемьдесят лет, но и поныне нет толкового объяснения Великой депрессии, растянувшейся на целое десятилетие. Да и очевидные ее причины невнятно толкуются учеными умами. Что уж говорить о телеэкономистах с делового телеканала, порой выдающих такие перлы, что у полногрудых дам-ведущих от этих слов съезжают набок фирменные блондинистые парики.

Великой американской депрессии способствовал, в частности, грандиозный прирост населения, когда прогресс в медицине и временное повышение уровня жизни (благодаря все тем же потребительским кредитам, чтоб им…) сократили естественную убыль. Отечественное телевидение с восторгом отмечает противоположное явление: рост рождаемости. Одни телеканлт сделал это открытие – прочие подхватили, сотворив общероссийскую новость. Но стоит принять во внимание, что бэби-бум разразился в относительно обеспеченной столице, недалеко уйдя за ее пределы. Да и национальный состав младенцев говорит не в пользу тезиса о «возрождении русского народа, несмотря на кризис».  

Интуиция и на этот раз не подвела народ, отказавшийся воспроизводиться просто так, по привычке.

Стал вдруг понятен смысл ежедневной телехроники криминальной войны на Северном Кавказе, где привыкли к дотациям центра и традициям многодетства одновременно. Куда денется в новых условиях эта масса молодых людей? Нет ли в этом следовании традициям такого же интуитивного предвидения борьбы за тепло, еду и воду, когда чем больше «своих», тем лучше? 

Печально, но факт: рост численности населения в условиях кризиса мало радует тех, кто уже родился и сидит без работы. Простой контент-анализ показал, что имя Томаса Роберта Мальтуса замелькало в телепередачах о кризисе с угрожающей частотой. Неужели мы постепенно приходим к мысли, что войны, голод и болезни  - не такое уж антигуманное средство сдерживания народонаселения в условиях безработицы? Кажущийся минус теории ученого англичанина (Мальтус не использовал статистику миграций и не верил, что прогресс восполнит  ограниченность природных ресурсов) успел превратиться в громадный плюс, ставший – по символичной оговорке комментатора регионального телеканала – «дамокловым крестом» человечества.

Самый передовой способ борьбы с экономическим кризисом освоили афганские талибы: они  запретили телевидение. И поэтому мало кто из афганцев услышит ответ на вопрос, заданный кабульским таксистом американскому корреспонденту: «Кто будет кормить десять моих детей?» 

            Зрители переживают за дальнейшую судьбу героинь сериала «Папины дочки», остановленного компанией-производителем, оказавшейся в затруднительном финансовом положении. Может быть, так и надо: незавидной кажется доля пяти девчонок, начинающих взрослую жизнь с отчаянных поисков работы по специальности. (Я не переживаю только за умницу Галину Сергеевну, выучившую китайский и нашедшую жениха Полежайкина с его будущим твердым заработком пролетария широкого профиля). 

Согласно опросу Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ), зрители все реже смотрят сериалы и все чаще - новости. И все чаще меняют ТВ на интернет. Людей интересуют работа, зарплата, инфляция и курсы валют. Оно и верно: люди более склонны доверять ТВ, которое дает готовое решение, а не предлагает думать. 

Но тот же ВЦИОМ предполагает, что «по мере того, как люди устанут от кризисных событий, и им захочется психологической разгрузки, они снова вернутся к ситкомам». Как тут не вспомнить проницательного Вуди Аллена: «Жизнь – это не произведение искусства; жизнь – плохой сериал».

Телевидению и его «звездам» гарантирован пусть и похудевший, но стабильный  доход. Это не значит, что Владимир Познер появится на экране в пиджаке с залатанными локтями, Ксения Собчак – во вчерашней одежде, а Борис Моисеев захочет сменить пол, когда решит какой.

Но по всем утренним передачам косяком пошли воспоминания «звезд» о том, как они жили в «трудные времена»: кто что готовил, кто что шил, кто заготавливал на зиму дары сада и огорода и т.д. С одной стороны – приятно: знакомые всё лица на собственном примере показывают, что невзгоды проходят. Если не забывать, что все это делается не для нас с вами, а для того, чтобы в очередной раз продемонстрировать чудеса приспособленчества и застрять на экране. Работа такая! 

Когда снизятся доходы от рекламы, государство решит содержать тех, кого сочтет нужным. Так оно уже поступило с кинематографом, и поступило правильно. Да и продюсеры-единоличники уже снизили вдвое гонорары актерам, сохранив лишь сотню «священных коров».

Деятелям ТВ, чтобы выкинуть из программ привычную пошлость, надо обладать отвагой,  граничащей с безрассудством. Но времена на ТВ меняются. Вот и на каналах уже заговорили о «профессиональной гордости и чести работников ТВ», почерпнув лексику из старых протоколов парткома телецентра. Надеюсь, что в вопросах чести наши телевизионщики будут отличаться от парочки гастарбайтеров, поведавших бригаде криминальной хроники ТВЦ, что национальная гордость не позволяет им вернуться бедными на родину, но та же национальная гордость разрешает грабить москвичей и гостей столицы.

Однажды на ТВ упомянули о русском народном способе борьбы с домашними насекомыми-вредителями. Выбирается лютый зимний день, в избе гасится печь, открываются все окна и двери. Все семейство перекантуется пару дней у соседей, пока паразиты не передохнут от мороза.

Кризис предложил нам вернуться к старой русской методике. С той лишь разницей, что перетерпеть кризисную стужу придется в собственном доме, согреваясь надеждой на то, что все хорошее выживет, а паразиты - никогда.

Гениальный циник и знаток человеческих страхов Альфред Хичкок утверждал: «Продолжительность фильма зависит от физиологической выносливости организма зрителя». Сериал «Мой прекрасный кризис» того гляди  затянется, и тогда зрителю станет совсем невмоготу. Значит, надо быть заранее готовым потерпеть еще чуть-чуть…

Тем более, что выходить – некуда.

 («Литературная газета»)

 

ВТОРОЙ СОРТ:

РОССИЙСКИЙ АКЦЕНТ АМЕРИКАНСКИХ СЕРИАЛОВ

 Всем давно известно об «осетрине второй свежести». Но вот о телесериалах «второй свежести» как о явлении заговорили, когда телевидение принялось с индустриальным размахом и стахановскими темпами штамповать сериалы, изготовленные с иностранных матриц. «Моя прекрасная няня», «Люба, дети и завод», «Кто в доме хозяин», «Счастливы вместе», «Не родись красивой», «Саша+Маша», «Воронины»… Клонирование телесериалов – относительно новое явление в культурной жизни России. Если, разумеется, вообще считать сериалы культурным явлением. Телеклоны, рожденные преимущественно от американских оригиналов, активно вытесняют отечественную сериальную продукцию из рейтингов популярности, подобно тому, как сорняк вытесняет полезные растения.

Дошло до смешного: газета «Комсомольская правда» заговорилась и назвала Фрэн Дрешер «американским клоном Вики Прутковской». Все наоборот: это Фрэн Дрешер – автор идеи «Няни» (наш телеклон – «Моя прекрасная няня»), сыгравшая в оригинальной постановке придуманный ею образ забавной няни Файн – еврейки из Бруклина, изъясняющейся на гнусавом диалекте обитателей этого нью-йоркского квартала. Сериал показали более чем в 80 странах. Во всем мире - особенно в слаборазвитых странах – населению нравилась история про ловкую няньку, женившую на себе богатого и простоватого продюсера. Кстати: вы когда-нибудь видели простоватого продюсера?

Универсальный сюжет суперуспешной «Няни» прекрасно адаптировался под незатейливые потребности бедного населения стран третьего мира, в один ряд с которыми поставлена и Россия. Так, на американском ТВ ситкомы (комедии ситуаций) идут по одной серии в неделю, а не каждый день, как в России. Действительно: у нас уже не приходится на ходу дописывать сценарий, следить, чтобы умершие герои вновь не выныривали в новых сериях, выстраивать диалоги и придумывать шутки.  Правда, в процессе адаптации то и дело всплывают неожиданные проблемы. Смотришь такой телеклон, и вспоминаешь фразу из давней репризы Марии Мироновой о некоем модном певце, который «освежовывает русские романсы». 

Мы понимаем, что в России напрочь отсутствует институт аристократично воспитанных дворецких, и приходится притворяться, что таковые есть, надеясь, что за пять-шесть серий наши зрители – которым все равно от экрана деваться некуда – к этому персонажу привыкнут («Моя прекрасная няня»). Совершенно анекдотичная история получается с психоаналитиками – еще более экзотической фигурой на наших российских просторах. Чтобы отвлечь зрителя от лишних вопросов, психоаналитиков показывают либо юродивыми («Люба, дети и завод»), либо пораженными манией словоизвержения («Саша +Маша»), либо – как в «Моей прекрасной няне» - специалистом в области детских кошмаров.

Приняв во внимание печальный опыт телеклона «Люба, дети и завод», где героиня с тысячью рублей «на книжке» и мало оплачиваемой работой содержит прелестный домик - что вызвало законное удивление зрителей - создатели телеклона «Счастливы вместе» (также известного как «Женаты… И с детьми») поселили персонажей едва ли не в барак.

Режиссер-постановщик приглашенный из США, говоря о принципах превращения сериала «Грейс в огне» в его российский телеклон «Люба, дети и завод», снисходительно замечает: «В «Грейс» часто говорят нравоучительные вещи. Например, Грейс рассуждает: «Может быть, для того чтобы жить дальше, надо научиться прощать...» В нашем (российском - прим. авт.) варианте такие отвлеченные рассуждения о морали неестественны». Надо понимать, что лишь американцы достойны обсуждения вопросов высокой морали, тогда как невежественные русские не доросли до столь сложных материй, и нам придется удовольствоваться суетливым бытом, косолапыми шутками и пошловатыми репликами.  

Я смотрел оригинальную «Грейс» и видел довольно правдоподобную историю американской семьи, с американскими же проблемами, с сюжетом, выстраданным актрисой-алкоголичкой, но большой оптимисткой Бретт Батлер. Отечественный телеклон, с его картонными персонажами, оставляет тяжкое впечатление препарирования здравого смысла без наркоза.

С «Моей прекрасной няней» вообще не все ясно. Намеренно или нет, но на примере взаимоотношений богатого продюсера Шаталина и шустрой «няньки Вики» производители телеклона дали блестящее и многогранное описание  современных взаимоотношений России и Украины. Судите сами.

 Стремление украинской няньки как можно удобнее расположиться на шее русского барина наглядно отражает иждивенческое стремление Украины и впредь жить за счет дешевого российского газа. Положение самой Вики в доме Шаталина наглядно демонстрирует положение украинской рабочей силы на рынке труда. Не стану утверждать, что стремление влезть в дом и породниться с богатым русским – заветная мечта многих украинцев. Наверное, это свойственно немногим из них. Няня Вика праздно бродит по апартаментам Шаталина, питающего к ней нежные чувства, а в это время ее нахрапистая родня беззастенчиво обжирается за счет русского продюсера. В наглую, пользуясь добрыми чувствами русского Шаталина и его деньгами, украинская няня в то же время не прочь отдать себя любому жениху со стороны – был бы со средствами и положением. А это уже ясный намек на стремление Украины войти в ЕС и НАТО, но при этом – за счет России.    

Зато наши украинские соседи, по-видимому, так и не поняли глубинный смысл телеклона «Моя вторая няня», по-детски умиляясь: «це не гола комедія, тут є і сентиментальні, і сумні моменти, які постійно переплітаються жартами».

Фрэн Дрешер – деловая женщина, сумевшая продать сюжет «Няни» - как цыганскую лошадь - в десяток стран: Аргентину, Чили, Эквадор, Мексику, Индонезию, Турцию и пр. Теперь и Россия оказалась в этом достойном обществе. И не Фрэн Дрешер – клон Вики Прутковской, а именно Вика является ее клоном.

Стразы – бриллианты малоимущих. Телеклоны - кино для бедных. Только так к ним и надо относиться.

 («Литературная газета»)

 

НЕСТОР МАХНО В  ЭПОХУ КОНТРОЛИРУЕМОЙ АНАРХИИ

 «Псевдоисторический сериал» - особый, чисто российский телевизионный жанр. О подлинной истории «людям ТВ» известно мало, а то, что известно – колет глаза, отпугивая инвесторов и рекламодателей. Вот почему нынешнее отношение создателей теленовелл к истории собственной страны балансирует между слащавым  придыханием гламурного эстета («Бедная Настя») и цинизмом живодера-любителя («Сталин LIVE»). 

Говоря о сериале про Махно, продюсер уверен: «В стиле телеканала - выбирать интересные темы для своих сериалов». Будем точны: не темы, а жертвы.

 «Девять жизней Нестора Махно» - попытка создателей серила откреститься от своих коллег путем создания  саги о личности, новой для нашего ТВ. Почему о батьке Махно вспомнили только сейчас - тайна сия велика есть. Дело в том, что по стилистике, игре, декорациям и режиссерской трактовке этот фильм опоздал ровно на много лет. Его следовало снять во времена грабежа - выдаваемого за приватизацию, многопартийности – похожей на цыганское лоскутное одеяло и уездного бонапартизма – во главе с местечковыми Наполеонами. Ельцинское «Берите суверенитета, сколько проглотите» - это ведь то же самое примитивное махновское представление об анархизме!

В начале 1990-х сага про Махно стала бы простым и доходчивым оправданием философии беспредела, а батьку Махно считали бы метафорическим портретом самого президента Ельцина. Уверен, в думе уже тогда заседала бы фракция анархистов. Ныне же от них остался только одни бывший ярый анархо-синдикалист, а ныне скромный депутат, мирно занимающийся трудом и социальной политикой.

Сегодня мы живем в эпоху контролируемой анархии. Нам предоставлено право лишь думать, что мы свободны. Полная свобода действий – только в наших головах. Может быть, это и есть исполнение мечты Бакунина и Кропоткина?

Выпущенный на экраны в наши дни, сериал выпалил, как холостой патрон: немного шума, чуть больше запаха – и никаких последствий. Получилось предельно схематичное жизнеописание, напоминающее по своей структуре советские биографические драмы времен «малокартинья»: «Академик Иван Павлов», «Композитор Глинка» и т.п. Каждый жизненный этап батьки иллюстрируется картинкой, похожей на сильно ретушированную открытку. И от того весь сериал принимает вид подарочного альбома, в котором нет главного - жизни.

Все авторы рецензий о сериале «Девять жизней Нестора Махно» дружно вспоминают предыдущие попытки создать образ батьки на экране. Каждый образ, созданный актерами, чем-то запомнился. Владимир Кучеренко – в немом черно-белом фильме «Красные дьяволята» (1923) - и в жизни стал бандитом, расстрелянным НКВД. Борис Чирков, с его бессмертной застольной «Любо, братцы, любо…» в картине «Александр Пархоменко» (1942). «Махно» Валерия Золотухина в драме «Салют, Мария!» (1970) знаменит тем, что его хотел сыграть Высоцкий – да не смог. Был еще Алексей Крыченков в «Хождении по мукам» (1977) – создавший самый омерзительный образ Махно. Не стоит забывать и замечательный документальный сериал «Нестор Махно - Петрушка русской революции» (1998) – полный здорового ерничества и подлинного историзма.

А чем запомнится свежий сериал? Да, в общем-то, ничем!

Общее впечатление: опереточность, возведенная в принцип. Опереточный портной-еврей, опереточный Лева Задов, опереточные друзья батьки, опереточные немецкие гусары, опереточные петлюровцы. С каждой сценой нарастает недовольство: да когда же они запоют – как в «Свадьбе в Малиновке» - и кинутся отплясывать на чисто подметенной деревенской площади? Очевидно, мешает музыка: авторы сериала что-то напутали, и заказали «саундрек», более подходящий для эротического триллера в стиле «Основного инстинкта».

Понятно, что в годы Гражданской войны царила большая путаница: вопрос «кто за кого» был вопросом жизни и смерти. Но тогда почему сериал населен странными существами, которые – как переевшие рыбки в аквариуме – меланхолично движутся на фоне зеленой растительности? Актеры в ролях исторических личностей – Ленина, Троцкого, Деникина – играют как бы нехотя. Неужели стесняются? Эти картонные персонажи выскакивают в кадр, словно ассистент режиссера подгоняет их ногами.  Работа актеров в целом наглядно показывает, как действует прием, обидно названный зарубежными киношниками «russian slo-mo» - «тягучие русские съемки».

Творческий подвиг режиссера сериала заключается в попытке соединить несоединимое: в стиле советского биографического фильма осуществить ревизию теории и практики анархизма на примере отдельно взятого атамана. «Идейных» атаманов в революционной России было множество – и многие куда умнее и способнее Махно. Просто Махно оказался самым заметным.

Отказавшись от психологического анализа личности Махно, режиссер всю психологию взвалил на декорации, окружение и малороссийский акцент. Получилась серия сцен, соединенных одним действующим лицом, поучающим окружающих. Сериал – похожий на набор слайдов - может найти прекрасное применение в качестве учебного пособия для средней школы. Но при этом обязательно – с комментариями хорошего учителя. 

Исполнитель роли Нестора Махно Павел Деревянко провалил эту роль, как сумел. Не помогло даже чтение перед съемками трудов батьки. Павел Деревянко все двенадцать серий провел не в сражениях за идеалы анархии, а в борьбе с самим собой: то ли играть заданный образ Махно, то ли просто оставаться хорошим актером. Сам актер честно признается: «На самом деле я лишь к концу съемок понял, как на самом деле надо было сыграть Махно по-настоящему. Хотя и тот, которого я сыграл, тоже Махно. Только немного другой». Спасибо и на этом.

На одном внешнем сходстве с Махно роль спасти не удалось. Внутренняя сила батьки так и осталась для зрителя тайной. Деревянко-Махно неубедителен, стеснителен, играет робко и осторожно, словно ищет гать в болоте сценария. Его малороссийский акцент чем-то схож с не менее пародийной речью няньки Вики из другого известного сериала. Всеми силами стараясь уйти от карикатурного батьки в стиле «пана атамана Грициана Таврического», он так и не смог убедительно показать хуторянского демагога, бандитского стратега и кровавого палача, кем Махно и являлся на самом деле. 

О прочих актерах и говорить не приходится. Это - ходячие маски с набором исторически проверенных аксессуаров: Ленин – суетлив и бородат, Деникин – размерен и благороден, Лева Задов – мордат и тяжел, Троцкий – в пенсне. Они вращаются вокруг Нестора, как планеты вокруг солнца. И при этом – болезненно напряжены, словно опасаются, что их уволят. Опасение актеров понятно: их игра и лица не запоминаются, и поэтому такая замена пройдет для зрителя безболезненно.  

Впрочем, это все-таки просто сериал, а не историческая монография. Может быть, так и надо показывать историю по телевизору: беречь нервы зрителя и экономить искусственный заменитель крови?

  («Литературная газета»)

 

СЧАСТЛИВЫЕ ХОЛОПЫ

 Если совокупный гонорар звезд мирового кино разделить между жителями России, то они смогут не работать три года

(из телерекламы)

 Мечтать, как известно, не вредно. В отсутствие своих денег - приятно подсчитывать чужие: душа согревается надеждами на лучшее. В кризисные моменты общества, телевидение окончательно превращается в наркотик бедных. Главное развлечение неимущих сегодня - лакейский театр. Но не тот театр, где прислуга ставит самодельные пародии на отношения господ и черни, и о котором писал сто лет назад знаток городской культуры Владимир Гиляровский (…«представление» весьма старинное, развлечение крепостных»).

Современные лакеи гламура - «звезды» кино, телевидения и всего на свете – изображают самих себя, любимых.

«Звезды» взгромождаются на коньки (программы «Ледниковый период», «Звездный лед»), вспоминают босоногое малолетство («Незвездное детство», «Трудные судьбы звезд»), делятся байками о фанатах («Реальные истории»: «Звезды и поклонники»), переводят продукты  в прямом эфире («Кулинарный поединок»), шутки ради рядятся принцами и нищими («Суперстар-2008. Команда мечты»), играют в Робинзона и Пятницу («Последний герой»), болтают просто так («Звездный вечер»).

Но всех обставил одни телеканал с программой «В центре внимания» (!), сняв фильм «Гламурное животноводство» с анонсом: «Золотой зуб у собаки, личный водитель у кошки, рестораны, гостиницы, фитнес-центры и салоны красоты для четвероногих москвичей». Двуногим, надо понимать, предоставлено право зеленеть от зависти.

Некоторое время назад «звезды» еще и пели-танцевали, но названия тех шоу стерлись из памяти в силу тотального отсутствия у «звезд» вкуса, слуха и ритма. Учтите, что все это - постоянные программы, без учета мелькания одних и тех же лиц в программах утренних, тематических и игровых: «В мире животных», «Кто хочет стать миллионером» и пр.

Весь это «звездопад» на наши головы вызывает тягостное ощущение в подложечной области, в просторечии именуемым тошнотой.

Пусть «звезды» меняют презрительную гримасу гламурных выскочек на демократическое выражение лица, изображая близость к народу «этой страны»: получается жуткая гримаса. Все потому, что «страшно далеки они от народа». «Бескорыстная дружба возможна только между людьми с одинаковыми доходами», сказал, как отрезал, миллиардер Пол Гетти. Поэтому «звезды» - алмазы бедняков.

Мысль об «удаленности» от народа, высказанная идеологом практической революции Ульяновым (Лениным) относилась к дворянам и помещикам. Но это дает основание тут же припомнить ТВ еще одно характерное явление в телепрограмме.

Недавно по всем каналам прокатили хронику о возвращении в Гатчину книги из библиотеки царя Александра. Картинка сопровождалась комментарием, в котором нам предлагалось восхищаться не замечательным фолиантом, а тем, что его мог листать «сам» Победоносцев и «даже» царь.  

Один телеканал показал цикл «Великие династии»: Шереметевы, Долгорукие, Демидовы, Трубецкие, Голицыны…. Вела передачи Фекла Толстая, как подчеркивалось особо - праправнучка графа Льва Николаевича Толстого.

Другой анонсировал программу «Московская неделя»: «Существовал ли на самом деле поручик Голицын, и чем сегодня занимаются потомки дворянских родов?»    

Дело даже не в том, что каждая такая передача предлагает умиляться: какими замечательными людьми были все эти дворяне, какими умницами, как они благородно выглядели и пр. При этом упускается из вида, что народ почему-то не захотел власти «благородных». И не по причине масоно-германо-большевистского заговора, а потому что общество «благородных» само – по собственной инициативе - настолько разложилось, что от дурного запаха страну пришлось проветривать путем революции.

Славными делами занимались немногие из дворянского сословия. Они и остались на виду. А чем занимались все прочие? Об этом телепередачи избегают говорить, как о дурной болезни: признаки, что называется, налицо, но благородство обязывает…

Можно уважать отдельных славных героев. Но можно ли уважать за классовую принадлежность? И телеканалы продолжают твердить о благородстве и чести  в с е г о  дворянского сословия. Дальше – больше: сегодня потомки знатных родов поделили между собой телеканалы, как поделили территорию СССР «дети» лейтенанта Шмидта в романе «Золой теленок». С экрана они внушают потомкам крепостных мысль, что имеют такое же право «владети и казнити», как и их славные предки. Каждый приезд дворянских потомков из-за рубежа выдается за великое событие. Пусть они по-русски смогут прочитать лишь  пару строчек в меню дорогого московского ресторана.

Самих потомков такое положение устраивает. От своих предков они усвоили простую мысль: «Народ не роскошь, а средство обогащения». Русская правда – это «Русская правда»: за убийство боярина - смерть, за убийство холопа – плети.

Мы смеемся над потугами киевских горе-историков слепить из лжи и недомолвок «новое прошлое» Украины. Тогда как у нас, на наших глазах – исключительно благодаря телевидению – создается миф о всеобщем дворянском происхождении русского народа.

И вот уже мой давний знакомый оставляет попытки сделать себе имя трудом, и «работает» потомком какого-то великомученика из дворян, путешествуя с семейством по монастырям и благословляя богомолок. А знаменитый режиссер и актер хвастается на весь телеэфир, что ведет род от царского постельничего - человека, следившего за сохранностью царской койки.

Пресмыкательство перед «звездами», поразившее наше ТВ, не имеет аналогов в мире. Нечто похожее можно отыскать в отдаленных африканских провинциях, где силен культ преклонения перед тотемами – обожествленными истуканами. А в целом  деление на «звезд» и всех прочих очень смахивает на режим апартеида. 

Сравнив наших «звезд» с толпами потомков старых родов и «новых дворян», можно сделать простейший вывод. Если народ столь охотно смирился с навязанными «звездами», их барским образом жизни, то в перспективе он столь же охотно примет крепостное рабство, как избавление от душевных мук. Эпоха крепостного рабства - редкий пример относительного спокойствия в России. И поэтому, когда в «дворянских» передачах нам рассказывают о «возрождении нравственности», то имеют в виду время темных, замученных тяжелой работой людей.

ТВ успешно прививает вирус холопства и подобострастия по всем каналам. И показывает нам сериалы про трогательные отношения между господами и рабами. Я имею в виду не «Рабыню Изауру» и нищих пеонов в белоснежных подштанниках. Зачем нам пеоны, если у нас есть «Бедная Настя» - сериал, вновь плывущий в эфирном гламуре, как муха в варенье!

ТВ поддерживает спасительный обман, будто бы простые люди (то есть - бедные и глупые) обожали дворян и шли за ними в огонь и в воду. Посредством «Бедных Насть» прошлого поддерживается видимость социального равенства в обществе настоящего. А на фоне нынешнего экономического кризиса приторно-сладкие программы про «звезд» и  дворян – чистой воды пропаганда идей марксизма о воспитании классовой ненависти к угнетателям, что уже смешно. 

Сколь радует душу в музее зрелище портретов славных выходцев из дворянского сословия: мореплавателей, военачальников, ученых… Но почему сегодня нам упорно навязывают их потомков, ничем себя не прославивших, но живо интересующихся восстановлением дворянских привилегий и недвижимостью, принадлежавшей предкам? Ничем не примечательный обладатель знаменитой фамилии, выступая по Первому каналу, так прямо и заявил: «Сама принадлежность к славному роду уже должна вызывать трепет и почитание».  Правда, не сказал у кого.  

Несмотря на интересное сочетание имени и фамилии, нет у меня  в роду дворян, «хушь плачь», как выразился бы Зощенко. Я не сильно из-за этого расстраиваюсь. И даже готов оказать посильную творческую помощь нашему ТВ, переживающему кризис идей.

Сообщаю о себе: за редким исключением, предки мои были крепостными и гнули спины на монастырских землях; их забривали в солдаты на 25 лет; они шли на большую дорогу с кистенями, становились донскими да кубанскими казаками или уходили осваивать вольные сибирские просторы. Последние сделали для страны поболе отпрысков дворянских родов, пропивавших доходы с поместий по столицам, да по заграницам.  

Идея моя полностью оригинальна: цикл ток-шоу с потомками крепостных, дворни, трактирных половых, мастеровщины, бурлаков, фабрично-заводских рабочих, монастырских крестьян. Всех тех, кого благородное сословие именует «чернью», «быдлом» и «чумазыми». На успех не надеюсь, так как благодаря усилиям ТВ, большинство населения страны искренне считает себя потомками дворян.

Но в мирных беседах за чаем мы выясним, как жил простой люд раньше, и как бытуют его потомки теперь; что следует вернуть из прошлого, а на чем поставить крест; готовы ли мы вставать под дворянские знамена и какими народными средствами лечится тошнота от «звездной болезни» нашего телевидения.

 («Литературная газета»)

 

Архипелаг Черкизон

 Метаста́з - злокачественное новообразование; гнойное воспаление; очаг патологического процесса, возникший при перемещении опухолевых клеток и  микроорганизмов из первичного очага болезни через ткани организма.  

 Теленовости из окрестностей Черкизовского рынка напоминали фронтовые сводки: «Жители окрестных домов готовятся к взрыву преступности; ставят железные двери и решетки в окна», «В подземных укрытиях на территории рынка заперты несколько тысяч мигрантов»,  «Территория рынка окружена постами милиции».

Власти демонстрировали решимость. Глава следственного комитета прокуратуры  клялся: «Гадюшник будет закрыт!» Первый заместитель генпрокурора РФ перешел на  библейские метафоры: «Нужны воля и усилия для того, чтобы вырвать заразу, чтобы извести исчадие ада!» Слова идут от сердца, и сказаны после того, как русскую женщину-прокурора - в форме, в ходе официальной проверки - ударил доской по голове некий азербайджанский мужчина.

Черкизон - 70 га метастаза, вырвать который из тела Москвы сотню раз пытались пожарные, санэпидстанция, таможня, депутаты, вице-мэр… Кажется, ЧеркиЗОНУ оберегала мистическая сила, парализующая волю власти. Та же сила, что заставила комиссию Общественной палаты по межнациональным отношениям и свободе совести выступить с удивительным предложением: организовать переговоры с ФМС с целью... легализовать  20 тысяч (!) «черкизовских» нелегалов.

Телевидение заняло позицию невмешательства. Где репортажи-расследования? Где съемки скрытой камерой? Где передача о том, как «журналист меняет профессию»? Выверните наизнанку в прямом эфире не белье сенаторской дочки, а чрево ЧеркиЗОНЫ! ТВ безмолвствовало… Если это трусость, тогда простительно. Люди слабы, особенно в кризис, когда новую работу найти трудно. Но если за этим молчанием что-то большее, тогда смысл существования ТВ утрачен. Смена аналогового вещания на цифровое превращался в посмешище.   

Черкизовский рынок Москвы - столица в столице. Центр архипелага Черкизон, состоящего из сотен таких же «черкиЗОН» по всей стране. Со своей внешнеэкономической деятельностью, национально-территориальным делением, вооруженными силами, индустрией развлечений, СМИ, правосудием.

Историк и академик С. Б. Веселовский писал об ордынском царевиче Серкизе, по имени которого  получило  название село Черкизово: «Со смертью в 1314 году золотоордынского хана Узбека началась «великая замятня» - эпоха разложения Золотой Орды. При великом князе Дмитрии Донском выехал из Золотой Орды царевич Серкиз и на Москве крестился. Иван Серкизов, как и другие родовитые ордынцы, был награжден вотчинами. В число вотчин Ивана Серкизова-Черкизова вошло подмосковное село Черкизово. Сейчас уже трудно установить абсолютно достоверно, было ли оно ему пожаловано или же просто стало его приобретением».

Что тут скажешь? История повторилась: на этот раз, как фарс.

Не удивлюсь, если обнаружатся потомки Серкиза и предъявят права на вотчину. Дабы начать отсюда возрождение Черкиз-Орды. 

Вспоминаю: Москва, 1988 год, толпа торговцев у закрытого Центрального рынка. И еще - их истошные вопли: «Москва - наша! Мы ее купили!» И это – столько лет назад…

Рынки не исчезли. Они остались в головах, чтобы собраться вместе в Черкизоне. Здесь построили параллельную экономику параллельного государства. Не товарную экономику, а экономику насилия. Она никак не связана с мифическими «способностями отдельных народов к торговле». Архипелаг Черкизон силен не товаром, а «понятиями».

Молодые русские бомбисты из «Спаса», неоднократно взрывавшие рынок, целили не в базар. Так же, как их предшественники из «Народной воли», взрывавшие царя, они метили не в реальную цель, а в символ.

Террор никогда не доводил до добра. Хотя и остается самым точным барометром настроений в обществе.  

Потомки иноземцев решились создать в Москве столицу своего государства. Черкизон – макет будущей России, как ее видят завоеватели. 

Сегодня архипелаг Черкизон – сеть торгово-национальных анклавов по всей России. Архипелаг Черкизон – шедевр социальной нанотехнологии. Инородное тело, глубоко внедренное в Россию. На его стороне – нелегальные мигранты и местные рабы. Лица последних нам с удовольствием показывает ТВ. Смотрите, русские страдают от действия властей! Открывайте рынок быстрее! И то, правда: что дать этим людям взамен? Честную торговлю без поборов? Вот видите, вы тоже смеетесь…

Экономика архипелага Черкизон – основа экономики диаспор. Об этой экономике вы никогда не услышите в разделах бизнес-новостей на центральных каналах. Об этой экономике не рассказывают дамы в париках, заседающие на деловом телеканале.  Мы с вами – чужие на этом архипелаге посредников.

Экономика архипелага Черкизон – это не паразит. Это сиамский близнец, которого мы сами себе подсадили. Младший братец растет. Старший уже еле передвигает ноги под тяжестью ноши. Вот отчего так трудно закрывать крупные рынки: закрытие рынка - сродни операции разъединения сиамских близнецов, сросшихся всем телом. Операция сложная и болезненная. 

А мы все шутим… О таких шутках хорошо писал Сергей Сатин в стихотворении «Вот моя галера...»:

 Все поем и шутим, шутим и поем,

С шуткою ложимся, с шуткою встаем.

Весело глотаем с сухарями квас.

Весело надсмотрщик плетью лупит нас.

На рабочем месте шуткам в такт своим

Ржавыми цепями весело звеним.

 Что касается населения архипелага Черкизон, то оно состоит из «новых граждан» России, нелегальных мигрантов и местных граждан, которым некуда деваться.

Спросите «новых граждан» России, что прибыли к нам из ближнего зарубежья, готовы ли они пролить кровь за новую отчизну. Ответом будет в лучшем случае двусмысленная улыбка. В худшем – вас пошлют к вашей же родине-матери. Идеология архипелага Черкизон – идеология политического паразитизма «пятой колонны»: мы у вас живем – но мы к вам не относимся. Мы – сами по себе!

Один из таких «новых граждан» сказал мне откровенно: «Предать Россию мы не можем. Предают земляка, семью... А Россия – нам не земляк, и не семья. Нам от России нужны деньги. И кто бы ее не завоевал, мы будем с ними торговать. Американцы, китайцы, инопланетяне… Нам все равно».  По его же словам, защищать Россию обязаны русские, так как «это их родина, а не наша, потому что мы - россияне, но не русские».

Паразитизм «пятой колонны» работает. Вот вам и ответ, почему сокращается численность русского населения: кому охота обслуживать и защищать «новых граждан»? Пусть сами себя учат, лечат и воюют. Этим они уже и занимаются – пока в границах архипелага Черкизон.

Боевой отряд «новых граждан» - студенты-юристы. Этих «юристов» в Москве тысячи и тысячи. Это они устраивают на улицах пляски первобытных. Они же ввели новый обычай – «стреляй-байрам». Это их, студентов-юристов, толпой нападающих на одного, периодически  судят в московских судах. Телевидение молчит: напряженно ждет нового «преступления скинхедов».   

Эти студенты-юристы – будущие «люди Черкизона» во властных структурах. Они будут «распиливать» бюджет префектур, как их отцы «распиливают» федеральные дотации для своих княжеств, почему-то именуемых республиками.

Сегодня архипелаг Черкизон переживает нелегкие времена. Но эти проблемы им создала не российская власть. Причина – в общемировом кризисе. «Черкиджанцы» грызутся между собой за возможность остаться в обойме торгашей-посредников. Страдают москвичи, пытающиеся их разнять.

Нелегальные мигранты – такие же подневольные обитатели архипелага Черкизон, как местные жители. Выкинутые за ворота, обживают выселенные дома в Бескудниково, болото в Челобитьево… Если так пойдет и дальше, они обживут норы в подмосковных лесах, одичают и займутся каннибализмом. Им осталось подождать совсем немного, прежде чем они вполне официально станут именоваться рабами.

А пока будущие рабы осваивают «пиджин-рашн»: туземный вариант русского языка – средство межнационального общения населения архипелага Черкизон. ТВ никак не откликнулось на выступление министра культуры России, заявившего на совещании, посвященном вопросам толерантности (!), что миграция разрушает культуру русского языка.

Множится число русских, не желающих, чтобы кризис быстро закончился. Они надеются, что  архипелаг Черкизон сузится в размерах, «новые граждане» поумерят пыл, прекратятся «стреляй-байрам» и пляски на площадях. Россия пройдет сквозь очистительный кризис, как Земля – сквозь «отравленный пояс» в одноименной повести Артура Конан Дойла. 

Но такие ожидания имеют и обратную сторону. По мере углубления кризиса у русских все меньше остается того, что терять. И однажды наступит день, когда начнется такое, о чем и думать противно.

Что касается внезапно проснувшегося у властей желания уничтожить Черкизовский рынок, то на это тоже найдется объяснение. Я имею в виду недавние неудачные попытки создать «объединение трудовых мигрантов». Фактически – армию в несколько миллионов человек. Если их станет опекать некое «объединение», тогда голодные и оборванные мигранты двинутся туда, куда  направит «объединение». 

Что же делать? Для начала – познакомьтесь с соседями по подъезду. Подружитесь. Помогайте друг другу. Собирайтесь вместе, отмечайте праздники, обсуждайте жизнь.  Смотрите по сторонам и думайте. Говорите громко вслух, что думаете. Правда – хорошее оружие.  

Иначе всем нам - Черкизон.

 («Литературная газета»)

 

20 ВЕРБЛЮДОВ, КОТОРЫЕ ПОТРЯСЛИ МИР

 Недавняя фантасмагорическая история с неудачной попыткой транзита верблюдов через Украину взволновала весь телемир. Люди смотрели телехронику и переживали за бедных животных, сгрудившихся в кучку в кузове большой фуры.

Эта история - в стиле Франца Кафки, но напоминает, тем не менее, давний рассказ Надежды Тэффи «Карьера Сципиона Африканского» о том, как делаются новости, когда нет других новостей. Или когда не хочется писать о плохом.

Цитаты из рассказа Тэффи выделены курсивом. Смысл юмора читатель найдет и без моей помощи.

  Наступили скверные времена. Наполнять газету было нечем...

Тогда Сципион Африканский (псевдоним журналиста – Н.Р.) пришел к растерянному редактору и грустно сказал:

- У вас нет материала, так я вам приведу жирафов.

- Что? — даже побледнел редактор.

- Я приведу вам в Петербург жирафов из Африки. Будет много статей.

На другой же день в газете появилась интересная заметка о том, что одно высокопоставленное африканское лицо подарило одному высокопоставленному петербургскому лицу четырех жирафов, которых и приведут из Африки прямо в Петербург сухим путем.

 Грузовик с 20 верблюдами из Калмыкии пятый день стоит на российско-украинской из-за того, что Украина отказывается пропускать «живой груз» в Болгарию. «Украинская сторона сослалась на запрет транзита животных по своей территории в связи с мерами по борьбе с эпидемией африканской чумы свиней», - сказал собеседник агентства. (РИА Новости)

 Жирафы тронулись в путь на другой же день. Путешествие было трудное. По дороге они хворали, и Сципион писал горячие статьи о способе лечения зверей и апеллировал к обществу покровительства животным.

 Умер только один, а не два из 20 калмыцких верблюдов, уже неделю стоящих на границе. «По факту пал один верблюд», - сказали на таможне. «Когда верблюд плохо себя чувствует он лежит, не поднимается. Днем выяснилось, что второй просто стоит на коленях», - рассказал водитель грузовика. (РИА Новости)

Потом  (Сципион Африканский – Н.Р.) написал сам себе письмо о том, что стыдно думать о скотах, когда народ голодает. Потом ответил сам себе очень резко и в конце концов так сам с собой сцепился, что пришлось вмешаться редактору, который боялся, что дело кончится дуэлью и скандалом.

«В настоящее время с территории Болгарии вышло специально оборудованное транспортное средство, на котором будет осуществлен транзит животных через Белоруссию и Польшу в Болгарию, - сказали на таможне. Рассматривался также вопрос о транзите животных через Турцию. Если такая договоренность будет достигнута, верблюдов отправят в Новороссийский порт. (РИА Новости)

 А жирафы, между тем, шли да шли. Где-то в Калькутте, куда они, очевидно, забрели по дороге, у них родились маленькие жирафята, и понадобилось сделать привал. Но природа, окружающая отдыхавших путников, была так дивно хороша, что пришлось поместить несколько снимков из Ботанического сада. Кто-то из подписчиков выразил письменное удивление по поводу того, что в Калькутте леса растут в кадках, но редакция казнила его своим молчанием.

 Верблюды наконец-то пересекли границу и направились к месту назначения в Болгарию. По словам таможенников, животные чувствуют себя хорошо, запас пищи на время транспортировки у них есть. (РИА Новости)

 Жирафы были уже под Кавказом, где туземцы устраивали для них живописные празднества, когда редактор неожиданно призвал к себе Сципиона.

- Довольно жирафов, - сказал он. - Теперь начинается свобода печати. Займемся политикой. Жирафы не нужны.

- Господи! Куда же я теперь с ними денусь? — затосковал Сципион с таким видом, точно у него осталось на руках пятеро детей, мал мала меньше.

Но редактор был неумолим.

- Пусть сдохнут, - сказал он. - Мне какое дело.

И жирафы сдохли в Оренбурге, куда их зачем-то понесло.

 Калмыцкие верблюды после почти трехнедельного утомительного путешествия все-таки добрались до страны назначения – Болгарии. «Два дня держали на румынской границе, хотели, чтобы все документы перевели на румынский язык», - сказал собеседник агентства. (РИА Новости)

 *   *   *

 В старом рассказе Тэффи потрясает своей актуальностью фраза о том, что «стыдно думать о скотах, когда народ голодает».

А в новостях больше не сообщают о верблюдах. Где они, эти девятнадцать двугорбых существ? Как себя чувствуют животные из славного рода Camelus bactrianus? Не тоскуют ли по исторической родине, где «друг степей калмык» им памятник бронзовый воздвиг, в городе Элиста?

Нам о них обязательно напомнят. Когда станет еще хуже, и понадобятся  д р у г и е  новости. 

Животных очень жаль. Но людей – еще больше.

  («Литературная газета»)

 

ВЕСЕЛЫЙ АТЕИЗМ МИХАИЛА БУЛГАКОВА

 «...и написал Иисус конвертер water2wine, и стал раздавать его freeware...»

(Библия 2.0)

 В дипломной работе, защищенной в Калужской духовной семинарии (2000 г.), священник Андрей Дерягин – с простодушием сельского дьячка - поделился своим опытом прочтения романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» (далее  «МиМ» - Н.Р.): «Вопрос «есть ли Бог?» в Стране Советов носил политический характер. Ответ «Бог есть» требовал немедленной отправки вышеупомянутого Бога «на Соловки годика на три», что осуществить было бы проблематично. Неизбежно избирался второй вариант: «Бога нет». …истина никого не волновала».

Наивность аргументации Дерягина очевидна: во-первых истина непознаваема, и познать можно лишь правду, а во-вторых, свой персональный бог есть у каждого. Этот последний момент является универсальным ключом, отворяющим все тайны романа.

То, что атеизм - пародия на религию, несомненно. Если кому-то угодно, «МиМ» можно считать гимном атеизму, но никак не «Забавной библией». Атеизм – вера в то, что бога нет. Не будучи атеистом, я - человек ВНЕ РЕЛИГИИ. Место религии как таковой – со всеми ее ритуалами, заклинаниями и священными книгами – на библиотечной полке и под музейным стеклом. Религия может быть темой бесконечных разговоров «о хорошем и плохом», но никак не поводом для обязательного отправления чудаковатых ритуалов.

Телевизионный популяризатор религиозных идей - диакон Андрей Кураев, более изощрен по части аргументов (Мастер и Маргарита: за Христа или против?; М., ИС РПЦ, 2004, - 160 с.): «…Булгаков пробовал дать некое предостережение против доверия к атеистической пропаганде. Для этого он использовал тот прием, который называется reductio ad absurdo, когда берется позиция оппонентов, и ты заранее соглашаешься с ней, но доводишь их позицию до логического предела, и этот предел оказывается абсурдным...»

O, sancta simplicitas! О, святая простота!

Михаил Булгаков – ЧЕЛОВЕК ВНЕ РЕЛИГИИ. В каждой строчке «МиМ» видна уверенность писателя – медика по образованию - в том, что религия подобна незаконной врачебной практике, так как права на врачевание души у церкви нет, она его присвоила. Другое дело, когда речь заходит о мистике, магии и нечистой силе. Даже люди вне религии не станут отрицать их каждодневное присутствие в нашей жизни.

Первая встреча Воланда с Берлиозом и Иваном Бездомным – это замечательный литературный пример подмены понятий, когда на словах речь идет о вере, а незаметно приводится одно из доказательств теории случайностей. Эта теория, овеществляясь, и является той самой нечистой силой и магией, из-за которой случаются все наши удовольствия и неприятности.

Академик Дмитрий Лихачев заметил, что после «МиМ» по крайней мере, в бытии дьявола сомневаться нельзя. И уже это заслуга Булгакова. Другое дело, что наличие дьявола никак не доказывает необходимость ритуальной веры в бога. Здесь вопрос не веры, а интеллекта, например поэтического. С одной стороны – Пушкин: «Религия чужда нашим мыслям и привычкам, к счастью, но не следовало этого говорить» (Пушкин - Чаадаеву, 19 октября 1836). С другой - Иван Бездомный, не очень умный, но шибко идейный  поэт-безбожник, который под влиянием ужасной смерти Берлиоза уверовал в сатану, заодно обретя веру в бога, для доказательства чего и нацепил на себя иконку. А на что еще способен убогий ум безбожника-перевертыша? 

Еще один аргумент в пользу доказательства, что Булгаков – человек вне религии, это - эпизод с «седьмым доказательством» бытия духовного мира.  Иммануил Кант бытие бога выводил из человеческой свободы и нравственного закона, которые не могут быть обнаружены в окружающем материальном мире, а значит, дарованы человеку абсолютно благой и свободной личностью, то есть богом. Бесполезно пытаться булгаковское «седьмое доказательство» представить как «откровение зла». Хотя бы потому, что нельзя отрицать вероятность существования восьмого, девятого и т.д. Вот  здесь и кроется отгадка.

Главное – не в смысле, а в количестве и неизвестности! Для объяснения очевидного достаточно одного доказательства. Чем их больше, тем очевидное становится все менее очевидным. Вступает в силу закон социально-математической инфляции. Прелесть и ценность доказательств божественного начала – в их неизвестности и умножающемся количестве. Идеальное «доказательство» существования божественного звучит так: «Все, что недоказуемо, существует, отрицать обратное – невозможно».

«Помоги, Господи, кончить роман», надписал Булгаков один из черновых набросков в 1931 году. Но как бы ни пытались представить Булгакова верующим, он - не религиозный человек, хотя  у него было церковное детство. Оба его деда были священниками, отец - профессором киевской духовной академии, ему родней приходился знаменитый богослов протоиерей Сергий Булгаков. Но…

Самый лучший способ убедиться в отсутствии божественного начала – родиться в семье священника. Уже через три года после смерти отца (в 1910 г.) его сестра Надежда записывает в своем дневнике: «Миша не говел в этом году. Окончательно, по-видимому, решил для себя вопрос о религии – неверие». Он не носил нательного крестика. Были и увлечения наркотиками. Его первой жене пришлось делать аборт еще до венчания. Нет никаких свидетельств о его участии в литургической жизни Церкви.

При этом открыто церковь он никогда не хулил, что свойственно людям вне религии. Сам атеизм – как разновидность религии - его смешил и раздражал. Правда, тонкое знание религии и суеверий он блестяще использовал при создании загадки «МиМ».

Чего только не наворочено вокруг загадки «МиМ»!  

Профессионалы ищут в ней намеки на тогдашнюю действительность. Их стараниями загадка «МиМ» предстает в виде сатирического памфлета. Альфред Барков (Мастер и Маргарита»: альтернативное прочтение, Киев, «Текма», 1994, - 300 с.) предлагает «избавиться от загипсованных стереотипов, которые мешают нам вырваться из замкнутых кругов, «тринадцатых номеров» и «Треугольников Воланда». Сокрушая стереотипы, А.Барков утверждает, что мастер – это знаменитый советский писатель А.М. Горький; Маргарита - артистка Художественного театра Мария Андреева, гражданская жена Горького; Воланд и Левий Матвей, соответственно - Ленин и Лев Толстой (!). Великая книга опускается до уровня заурядного пасквиля. 

Виктор Лосев прочел в романе диалог автора со Сталиным, причем под Мастером писатель понимал себя, а Иосифу Виссарионовичу якобы отводилась роль Пилата (Великий канцлер: черновые редакции романа «Мастер и Маргарита». Публ., вступ. ст. и комм. Виктора Лосева. М., 1992. Сс. 514 - 515).

Зато правоверные сторонники советской идеи уверены, что Маргарита, как и мастер, ненавидит Христа. Поэтому Сатана помогает мастеру и Маргарите, убивая честных коммунистов посредством террора и клеветы.

Есть те, кто полагают, что в основе «МиМ» лежит концепция эксперимента над людьми. Пространство книги - это стерильное пространство страны за «железным занавесом», в котором маньяки-экспериментаторы (сиречь большевики) задались целью вывести абсолютно стерильного (в том числе и в умственно-духовной сфере) человека. Будучи убогими материалистами,  большевики, не приняли в расчет духовное измерение, через которое к ним проник вирус в лице Воланда и компании. Цель проникновения - донести до совграждан весть о существовании нормальной полнокровной жизни. Пришельцы из параллельного мира кривляются и дразнят аборигенов. Те в ответ пытаются справиться с напастью доступными средствами.

Еще мудренее выражаются те, кто считает загадку «МиМ» масонским извращением божественной Литургии, при полном воспроизведении ее последовательности с отрицанием смысла (диакон Михаил Першин и доцент Московской духовной академии Н. Гаврюшин). Слуги Воланда полагаются пародией на четырех евангелистов, с намеками: Кот - лев Марка, Коровьев - телец Луки т.д. В качестве основного аргумента  сообщается, что «мастер» -  одна из степеней масонского посвящения.

Как видим, талант Михаила Булгакова столь велик, что «своим» его считают и антисоветчики, и большевики, и персонажи без царя в голове, которые от «МиМ» «просто тащатся».

Оставаясь в сердце своем человеком вне религии, Булгаков жаждал показать читателю радость и наслаждение жизнью,  шуткой и столом. (Воланд: « …что-то,  воля  ваша, недоброе таится  в  мужчинах,  избегающих  вина,  игр,  общества  прелестных  женщин, застольной  беседы. Такие  люди  или  тяжко  больны,  или  втайне  ненавидят окружающих».)

Михаил Булгаков – мастер юмористической афористики. Вам не кажется странным, что читатели взахлеб цитируют  легкие и остроумные фразы из «линии Воланда», и никогда – из «линии Га-Ноцри»? «Роман в романе» задуман и исполнен Булгаковым исключительно в манере занудной и тоскливой, полон очевидных расхождений с первоисточником (Евангелием), а Иешуа является имитацией Иисуса. Все тот же удалой богослов-полемист диакон Андрей Кураев, не боясь упреков в дремучем невежестве, отважно отстаивает интересы РПЦ: «Сразу скажу: так называемые «пилатовы главы «Мастера и Маргариты» кощунственны. Это неинтересно даже обсуждать».

Это называется «за деревом не видит леса». «Пилатовы главы» - не анти-евангелие, и даже не «евангелие сатаны». Булгаков знал поговорку: «Если лечиться по справочнику, то рискуешь умереть от опечатки». Смотрите: ведь у Булгакова, одно время – законченного морфиниста, в «МиМ» отсутствуют личные мистические переживания, им нигде не зафиксирован даже реальный опыт демонических сновидений!

Ведь все так просто: Булгаков специально сделал «пилатовы главы» занудными, чтобы читатель сосредоточился исключительно на светлой и жизнеутверждающей части романа. В течение многих лет я опрашивал читателей «МиМ» и теперь могу привести удивительные цифры. «Линию Иешуа» дочитывают до конца 5% читателей; 18% едва добираются до середины, 33% - осиливают первую часть, 44% - читают лишь первые строки. Зато «линию Воланда» взахлеб читают все -  от начала и до конца. Более того: из тех 5%, кто осилил всю «линию Иешуа», при повторном прочтении практически все не перечитывают ее, довольствуясь рассказами о похождениях команды Воланда. «Пилатовы главы» - это то, что все хотели бы уже прочитать, но никогда уже не прочитают.

Скульптор Александр Рукавишников отлично понял замысел автора. «Мемориальный» примус на Патриарших прудах размерами должен был многократно превышать фигуру Га-Ноцри и самого Булгакова. Так метафизический замысел автора обрел свое реальное воплощение в проекте скульптора.

Михаил Булгаков говорил в 1940 году: «Мне мерещится иногда, что смерть – продолжение жизни. Мы только не можем себе представить, как это происходит… Я ведь не о загробном говорю, я не церковник и не теософ, упаси Боже. Но я тебя спрашиваю: что же с тобой будет после смерти, если жизнь не удалась тебе? Дурак Ницше...»

("Цитата")

 

ХРОНИК АБСУРДА

 Я теперь считаю так: меры нет. Вместо меры наши мысли, заключенные в предмет.

Даниил Хармс

Бред (Ювачева-Хармса) носит характер нелепости, лишен последовательности и логики. Для сокрытия своих мыслей обвязывал голову тесемкой или тряпочкой.

Блеер В.Н.,  зам.нач. управления КГБ СССР по Ленинградской обл.

 Читал я этого Хармса… Прикольно пишет! Особенно про старух… А что, он разве помер?

Молодой человек в клубе «Оранжевый галстук».

Даниил Хармс… Человек, больной абсурдом до такой степени, что был совершенно здоров. Кажется, он был одним из немногих, кто благодаря своему душевному здоровью мог до самых сокровенных глубин проникать в суть творившегося вокруг него абсурда. Его самого называют «творцом абсурда», что в корне неверно. Скорее, он был его хроником – Человеком Времени, который с веселым лицом наблюдает нелепость окружающего мира, сжимая в руке здоровенные часы-будильник.

Часы со стрелками – любимый Хармсом, опоэтизированный предмет. Время имело для него вполне вещественное воплощение. Но в руках Хармса этот предмет не работает как часы (они навсегда остановились, поскольку абсурд бытия – застывшее понятие). Стрелки замерли, и на циферблате можно увидеть правильное время лишь два раза в сутки.

Зато будильник звенит – будь здоров! Вот этот звон и не дает покоя врагам и почитателям Хармса, когорты которых сегодня сошлись в битве вокруг его воображаемой могилы. Первые яростно копаются в земле, пытаясь сортировать белые косточки поэта. Вторые – с не меньшим упорством – возвращают землю на место.

Так было всегда, и будет всегда. Законы времени по Хармсу неизменны, хотя он и не достиг виртуозности Велимира Хлебникова в попытке заключить время за решетку формул и графиков.

Но что было в начале?

В начале было лихое слово, которое высекло искру, из которой возгорелось пламя, воздавшее каждому по делам его. 

Самодержавие породило революцию. Революция породила СССР. СССР породил тотальный абсурд. Демократия («власть народа» - абсурдней не бывает!) довела абсурд до совершенства. 

Абсурд заплесневелой монархии сменился абсурдом социализма. Тоталитарт, как порождение авангарда, должен был иметь свою противоположность – культурную оппозицию. Вот так абсурд дела породил абсурд слова.

Собственно, абсурд слова и есть самый настоящий реализм, единственно живое искусство в окружении абсурда дела, созданного с благими намерениями. Человечество вогнали в счастье железной рукой. Оказавшись по пояс в счастье, человек социализма принялся барахтаться, чем и привлек к себе внимание тех, кто его сюда направил. Нам посоветовали заткнуться и петь песни хором, глотая болотную жижу. 

Человек старательно запел хором, но каждый в болоте воспринимал происходящее по-своему. Это и есть поэтика абсурда слова: абсурд жизни, пропущенный через сознание, в его оральном выражении.

Абсурд неизменен во времени. Потому и творения Хармса актуальны каждый миг.

 AD HARMSURDUM

Если вы еще не окончательно потеряли веру в справочные издания, поверьте в последний раз. Итак, по науке, «АБСУРД (лат. absurdus — нелепый, от ad absurdum — исходящий от глухого) - термин интеллектуальной традиции, обозначающий нелепость, бессмысленность феномена или явления».

 В самом факте рождения Даниила Хармса не было ничего абсурдного, хотя позже он и пытался представить этот процесс иначе:

 Я   родился  в  камыше.  Как  мышь.  Моя мать меня родила и положила в воду.  И я поплыл.

Какая-то  рыба  с четырьмя усами на носу кружилась около меня. Я заплакал. И рыба заплакала.

 А когда Хармс научился ходить, то и пошел с плачем по жизни.

Абсурд слова – искусство, неподдающееся хоровому исполнению. Каждый приходит к пониманию абсурда по-своему. У алкоголиков – свой путь, у извращенцев – тем более, а у чиновников абсурд в крови, и потому они не воспринимают его извне и губят таланты.

Сэмюэл Беккет, ирландский гений театра абсурда, однажды высказался в том смысле, что в стране абсурда не может быть искусства абсурда. Значило ли это, что он считал Советскую Россию более абсурдной чем родную Ирландию, как это приписывали ему критики, кучковавшиеся вокруг журнала «Театр»? Едва ли…  Любое государство – с точки зрения искусства абсурда -  это бессмысленный мир, лишенное логики нагромождение фактов, поступков, слов и судеб.

Вот почему преследование, обругивание и последующая казнь Хармса – как и любого абсурдиста – сами по себе бессмысленны, так как их творчество не относится к сатире на ДАННОЕ государственное образование или общественную систему:

 Умным правит краткий миг

Глупый знает все из книг

Умный глупому не пара

Умный груз, а глупый тара

С этой точки зрения не будет вздором рассмотрение творчества Хармса, как хроник, летописи, близкой к газетной, хотя сам Хармс к газетам относился с брезгливостью. Достигнув наивысшей точки народного уважения и войдя в фольклор, Хармс стал поэтом вне времени. «Чем и знаменит», как добавил бы Маяковский.

Экзистенциалист от рождения, Хармс видел мир так, как видит его каждый человек: в любую социальную эпоху. Читая Хармса сегодня, не возможно отделаться от мысли, что вирши сии написаны им не далее как сегодня утром. Признание величия Хармса автору этих строк довелось выслушать от одного ловкого мастера рекламных «слоганов» (по-русски - зазывок). По его мнению, Хармс «слишком мудрен», чтобы использовать его строки для видеоролика собачьих консервов. Прозвучавшие из уст работника рекламы - самой «продвинутой» сферы городской культуры – эти слова звучат как капитуляция сиюминутного ремесла перед величием гения.

Сами того не сознавая, нынешние деятели рекламы смотрят на мир глазами Хармса.  Что главное в рекламном деле? Рекламное окно! Все слова, звуки и образы, называемые рекламой, обрамлены в рамку окна. Реклама существует среди нас, она тянется к нам, но при этом не выходит из «стеклопакета» и существует как бы по ту сторону нашего мира, где-то рядом с Хармсом.

Реклама – еще одно доказательство абсурдности искусственного мира, вынужденного доказывать, что в нем можно и нужно жить. Рекламные окна – это творчество сродни работе любого абсурдиста. На наших глазах реклама зубной пасты, автомобильного масла и турецких курортов превращается в рекламу самого нашего мира.

Не мы создали рекламу. Она является одной из сторон нашего абсурдного мира. Ведь если бы мир был и так хорош, то зачем ему себя рекламировать?

Хармс заявлял, что мир тождественен окну:

 Я  встал  и  подошел  к  окну.  Я сел и стал смотреть в окно. И вдруг я сказал себе: вот я сижу и смотрю  в  окно  на...  Но  на  что  я  смотрю?  Я вспомнил:  «окно,  сквозь которое я смотрю на звезду». Но теперь я смотрю не на звезду. Я не знаю, на что я смотрю теперь. Но то, на что я смотрю, и есть то слово, которое я не мог написать».

 Экзистенциализм Хармса вечен: поэт представляет себя отстраненным свидетелем происходящего, и наблюдает действо   из окна. Окно это не простое: в окно это поэт вставил увеличительные стекла. С отстраненной улыбкой он смотрит на жизнь, сидя у окна в своем наряде городского сумасшедшего, не вмешиваясь в жизнь. Поэт лишь изредка вздыхает, записывая в тетради впечатления. Впечатления сами собой слагаются в стихи и прозу. «Сами собой» - потому что, это и есть  величайшее достижение таланта, когда творчество получается «само собой».

Множество раз образ окна мелькает в стихах Хармса. Его ужасные старухи, выпадающие из окон: вот вам пример того, что  лучше сидеть и не высовываться! Что Хармс и делал, но по-своему.

 ЗАУМЬ ПОДЛИННАЯ И МНИМАЯ

Смешно считать ошибкой жизнь того, что саму жизнь считает природным недостатком. Если и были ошибки у Хармса, так исключительно в те моменты, когда он покидал место у окна, и выходил в народ. Один из таких походов – создание в 1927 году ОБЭРИУ (Объединение Реального Искусства), группы писателей и деятелей культуры. Литсоюз этот просуществовал недолго, и через пару лет полностью исчез, закатанный в дорогу социализма тяжелым асфальтовым катком под названием Союз писателей СССР.

ОБЭРИУ надо рассматривать как антипода грядущему Союзу писателей, с его Литфондом, домами творчества, прокатом пишущих машинок, бригадами писателей, творческими отчетами перед пролетариями и аграриями, государственными премиями «за успехи в деле освещения». 

Любое писательское объединение под эгидой государства – это абсурд высшей пробы. А его собрания – сродни сюжету пьесы «Лысая певица», принадлежащей перу тонкого эстета от абсурда Эжена Ионеско.

ОБЭРИУ – наглый антипод будущему СП. «СП» - это одновременно и Союз писателей, и «совместное предприятие» государственной машины и творческого вдохновения, производящее на свет монстров в виде жутких литературных раешников.  Поразительно, но факт: от ОБЭРИУ остались несколько томиков стихов и мемуаров, а СП – живет и процветает, хотя и рядится в либеральные одежды. Современные российские «абсурдисты» творят гнилостную заумь, кивая на Чехова, с которого, собственно, и начался весь отечественный литабсурд.

Сегодня, в дни засилья зауми, прикидывающейся «поэзией абсурда», декларация ОБЭРИУ актуальна, как никогда:

 Нет школы более враждебной нам, чем заумь. Люди реальные и конкретные до мозга костей, мы - первые враги тех, кто холостит слово и превращает его в бессильного и бессмысленного ублюдка. В своем творчестве мы расширяем и углубляем смысл предмета и слова, но никак не разрушаем его. Мы - поэты нового мироощущения и нового искусства. Мы - творцы не только нового поэтического языка, но и созидатели нового ощущения жизни и ее предметов. А кто сказал, что "житейская" логика обязательна для искусства? У искусства своя логика, и она не разрушает предмет.

 Вот почему вид Хармса – это вид юродивого. Цель Хармса и ОБЭРИУ -  осуществление «диссоциации  идей»,  поиск  отдельных вещей. По Хармсу, этими вещами полагается окружить себя, словно оберегами, нацепив бессмысленные украшения, шарики и фигурки животных:  

 А если бы голый квартуполномоченный надел бы на себя кольца и браслеты и окружил бы себя шарами и целлулоидными ящерицами, то потеря одного или двадцати семи предметов не меняла бы сущности дела. Такая система окружения себя предметами - правильная система

 Окружив себя «шарами», человек становится невидимым для «общества», переходя в мир  трансцендентных  смыслов.  Тогда человек окажется выключенным из ассоциативных цепочек  и «выделится в самостоятельный мир»:

 Прав тот, кому Бог подарил жизнь как совершенный подарок

 Для сидения у окна нужно лишь спокойствие. Хармс излучает спокойствие, отгородившись от мира, окружив себя ореолом «человека с отклонениями». Абсурд Хармса есть спокойствие, умиротворенность души. Для спасения души человека Хармс сделал куда как больше, чем вся церковь за все время ее существования. Разница в том, что тираж его произведений не чета тиражам Библии, да и не читают их ежедневно нараспев с амвона. В этом – тоже свой абсурд. А если бы наоборот… 

Глядишь, убеждения Хармса владели бы умами ничуть не меньше, чем идеи Мессии. Все дело – в толком организованной  рекламной кампании, организованной церковью и длящейся вот уже две тысячи лет. Реклама вечна. Реклама – приправа жизни, соус для бытия.

Экзистенциализм Хармса – в каждом из нас. Причина проста: все мы дышим одним воздухом с гением. Некоторые наши современники из разряда «пишущих» полагают сей факт достаточным для панибратства, пытаясь перейти черту и посягнуть на местечко рядом с гением. Мы видим, что ничего пока не получается: нет равных Хармсу. А что до внешней его простоты… Не стоит забывать, что гений и в канаве гений, и дистанция чувствуется всегда.

 ТЕХНОЛОГИЯ ТВОРЧЕСТВА

О том, как надо работать со словами, у Хармса было свое мнение. Во-первых:

Боже мой, в каких пустяках заключается  истинное искусство!.. Это уже не  просто слова и мысли, напечатанные на бумаге, это вещь, такая же реальная, как хрустальный  пузырек для чернил, стоящий передо мной на столе. Кажется,  эти  стихи, ставшие  вещью, можно снять  с бумаги и бросить в окно, и окно разобьется. Вот что могут сделать слова!

 И, во-вторых:

 Но, с другой стороны, как  те же слова могут быть беспомощны и жалки! Я никогда  не  читаю газет. Это вымышленный,  а не созданный мир. 

 Интересно, что бы сказал Хармс про Интернет? Стала бы всемирная сеть для него еще одой стороной абсурда, порожденного жизнью? Или же, он стал бы творить в сети, восприняв ее как инструмент абсурда? Кто знает…

Интернет не есть параллельный мир, или особое пространство. Как была сеть, так и осталась хранилищем информации, распухающим ежесекундно от пустопорожнего трепа и потной фото- и видеоплоти. Как была она создана для обмена сообщениями, так и осталась усовершенствованным телеграфом. И весь этот колеблющийся призрачный мир блоггеров, хакеров, спамеров и флэшмобберов зависит от болтающихся на орбите спутников и надрывающихся турбин электростанций. Но когда в одночасье порядок вещей нарушится, спутники попадают на Землю, и закончится абсурд жизни, значит:

 Гнев Бога поразил наш мир.

Гром с неба свет потряс. И трус

не смеет пить вина. Смолкает брачный пир,

чертог трещит, и потолочный брус

ломает пол. Хор плачет лир.

 Нынешняя сеть полна самодельных и самодовольных Хармсов. Сеть распирает от подражателей и критиков. Кажется, не осталось просто читателей. Каждый норовит критикнуть.

Неужели прошло время, и никто не замечает сегодня вылетающие из окон стихи Хармса? Вот же они! Ими усеян весь тротуар и проезжая часть. Некоторые стихи падают прохожим на головы, но люди этого даже не замечают. Абсурд в их головах противостоит абсурду Хармса. Минус на минус дает плюс. Равнозаряженные предметы отталкиваются.

Технология творчества Хармса определена кругом его чтения. Список имен почитаемых им писателей не велик, но впечатляет разнообразием: Гоголь, Прутков, Майринк, Гамсун, Кэрролл. Причем «сердцу особенно мил» Густав  Майринк - Эдгар По австрийской литературы, создатель кошмарно-философского «Голема». Вот бы нынешним соискателям славы Хармса задуматься над проблемой: чем так «мила» стала сердцу Хармса примитивная легенда об иудейском раввине, который создал живое существо под названием Голем из глины и оживил его каббалистским заклятьем? Может быть, тем, что Майринк дал человеку возможность повторить божественный опыт создания существа «по образу и подобию», но при этом оказалось, что существо это можно оживить лишь заклинаниями, пришедшими из адской тьмы?

Из разговоров с «хармсами» наших дней я вынес твердое убеждение, что в отличие от оригинала («Я сегодня  не  выполнил своих 3-4 страниц!», упрекал он себя), они работают лениво. Один так и признался: «Чего стараться, если тиражи маленькие, а завтра меня кто-то неизвестный тиснет в Интернете, а денег заплатит – шиш!»

«Хорошо оплаченный абсурд» - это звучит посильнее эстетских изысков Альбера Камю в «Мифе о Сизифе», этой Библии абсурда:

 Чувство абсурда может поразить в лицо любого человека на повороте любой улицы. Само по себе,  в своей унылой наготе и тусклом свете, оно неуловимо. Однако сама эта трудность заслуживает обдумывания

 Интернет располагает к лени. Множество клубов располагают к тусовке. Разнообразие и изобилие напитков располагают к их употреблению – за счет тех, кто слаб в теории, но чьи карманы разбухли от ежедневной торговли абсурдом. 

Хармс – великий труженик, оставивший громадное наследство, что, согласитесь, звучит странно применительно к тому, кого закон определял как «тунеядца». Но он поэт, и этим все сказано. Поэтому мало что надо, но надо, иначе он протянет ноги. Сегодня же мы присутствуем при том, как каждый день на наших глазах разыгрывается сценка из пьесы Е.Шварца «Голый король»: «Король (придворному Поэту): Ваша муза вечно отстает от  событий. Вы с ней только и умеете, что просить то дачу, то домик,  то корову. Черт  знает что! Зачем, например, поэту корова?»

 НАЗАД В ДЕТСТВО

Любопытны попытки издателей делить творчество на «детское» и «взрослое». Так повелось издавна, и сейчас та же путаница в усталых мозгах тех, кто делает деньги на книгах. В частной беседе один знаменитый российский книгоиздатель, чье издательство слывет «интеллектуальным», признался мне: «Если бы в моем деле можно было бы обойтись без авторов, я бы вам и руки не подал бы!» При таком отношении вообще, простительны мелкие частности с определением характера творчества Хармса.  

Даря себя миру, как блаженного, юродивого, городского сумасшедшего, Хармс создавал себе то, что сейчас именуется подлым словечком «имидж».  Сам став произведением антиабсурда, Хармс выживал, как мог, среди непонятного ему мира. Но так и остался для внешнего мира вечным ребенком, взрослым дядей, навсегда застрявшим в детстве.

Деятельные критики и «литературоеды» изобрели для определения этой стороны творчества Хармса колченогую формулировку: «инфантильный тип мыслительной работы». Оставим ее полностью на совести тех, кто пригвоздил Хармса этой дикой фразой, как булавкой - жука в коллекции собирателя природных диковин.

Детский «имидж» давался Хармсу с трудом, поскольку он детей терпеть не мог, в чем проявляется жестокость абсурда как таковая. Достаточно вспомнить «детское» творчество других абсурдистов: Заболоцкого, Вагинова… А в наши дни – Сапгира, и, разумеется, печального Олега Григорьева. У каждого дети злые, с нездоровыми наклонностями… Дети обожают их стихи. А не за то ли, что в этих стихах дети садистски настроены по отношению к взрослым, и все норовят устроить «предкам» пытку?

 Я спросил электрика Петрова:

-- Для чего ты намотал на шею провод?

Петров мне ничего не отвечает,

Висит и только ботами качает.

(Олег Григорьев)

 Мнение Хармса о детях категорично:

 Для взрослого человека оскорбительно присутствие детей; детей  надо уничтожать. Для этого я бы устроил в городе центральную яму и бросал бы туда детей.

 Сказано не в шутку, а вполне серьезно. Причин может быть множество: от лично-сексуальных до сугубо материальных. Оставим секс в стороне, поскольку об этой стороне жизни  Хармса известно мало, а догадки строить – совесть не велит.

Причина в том, что Хармс кормился этой литературой, а когда и скудные гонорары за «детское» не помогали, то они с женой жестоко голодали. В таких условиях даже законченный детолюб возненавидит объект своего творчества. Потому-то и Хармс не скрывает, что писались стишки сии исключительно для заработка, и автор не придавал им особого значения.

Может быть, поэтому так толком и неясно, кто же такой Хармс для детской литературы: создатель юмора нового типа в ребячьей  поэзии или же собиратель отходов «взрослого» творчества, отданных детям?

Детям, тем не менее, стихи Хармса нравятся и сегодня, по причине удивительной внутренней музыкальности этих стишков. А еще – их очень хорошо запоминать, за что Хармсу благодарны папы и мамы чад, которые «на Хармсе» учились читать.  

Парадокс очевиден: взрослые, для которых старался Хармс, стихи его, кажется, недооценили; тогда как дети, которых он недолюбливал чисто физически, стихи его слушают и читают, они их поют, под них танцуют и играют. Это хорошо, что будучи детьми, они пока не знают, какого о них мнения дядя Хармс. Они даже не знают, что родились в мире абсурда, в котором обречены прожить некоторый период вечности.

 ЗАБЫТОЕ ЗАВТРА

Загадка Хармса не дает покоя нашим современникам. После того, как история сняла все запреты, вокруг Хармса поднялась дикая вакханалия. Не прекращаются попытки распять его душу и тело на скрещении критических перьев. Причем делается все это с благими намерениями.

Одни снисходительно возвеличивали Хармса, приписывая ему идейную близость Альберу Камю, утверждая, что у обоих авторов тема абсурдности социальной жизни, бессмысленности истории, неверия в Прогресс, смысл, истину возникает одновременно перед лицом надвигающейся катастрофы в лице Второй мировой войны. И тут же делается глобальный вывод, что Камю и Хармс являлись выразителями страхов и надежд не только отдельных наций, сколько всей европейской цивилизации в целом.

Другие старательно «опускали» поэта, пытаясь присвоить ему облик веселого оригинала, сочинителя детских стишат, иногда баловавшегося взрослой невнятицей.

Исследователи-изрезыватели Хармса идут по самому простому пути: используя примитивный контент-анализ, они подсчитывают предметы и понятия, наиболее часто используемые Хармсом (окна, шарики, старухи, часы, смерть, время, серийность происходящего и пр.). На основе полученной статистики (статистика абсурда – дикость несусветная!) принимаются исследовать несчастного, приписывая ему Бог весть что.

Исследователи творчества Хармса, судя по тематике статей и подбору авторов – это группа вивисекторов с чуднЫми фамилиями, посредством ланцетов препарирующая творческие находки Хармса и изучающих психопатологические особенности его  человеческой судьбы. Хармс, вывернувший наизнанку жизнь человечества, сам стал объектом литературно-медицинского эксперимента. Множится число жаждущих открыть глаза человечеству на технологию творчества Хармса.

Каждый критик-хармсоед торопится осчастливить нас открытием, поведав о том, что же Хармс имел в виду в каждом конкретном стихе или прозаическом отрывке. Таким нехитрым образом критики демонстрируют свою осведомленность, и, следовательно, даже некоторое превосходство над самим Хармсом, поскольку знают о нем больше, чем он сам.

Одно успокаивает: тиражи этих исследований столь малы, что читатели понятия не имеют об этих живодерских изысках. Читатели просто наслаждаются его творчеством, и в голове каждого созревает сове персональное понимание абсурда.

Исследование Хармса абсурдно само по себе. Им надо наслаждаться и радоваться каждому слову, впитывая его всеми органами чувств и порами кожи.

Максимализм творчества и жизни Хармса породила массу подражателей. Авторов абсурда нынче полно, а Хармс – один. Прочие, не сильно вникая в социальный смысл творчества и личную отвагу Хармса, на коммерческой основе упорно продолжают путать абсурд с юмором (творческая импотенция «Комеди-клаба» тому пример).

С того света Хармс посматривает на всю эту возню с милой улыбкой:

 На замечание: «Вы написали с ошибкой», ответствуй: «Так всегда выглядит в моем написании».

 Еще ужаснее выглядят попытки «спеть Хармса» на забросанном мусором берегу реки (это называется КСП), или оглушить рок-оперой «по мотивам». И на это у Хармса есть ответ:

 Совершенную вещь можно всегда изучать, иными словами в совершенной вещи есть всегда что-либо неизученное. Если бы оказалась вещь изученная до конца, то она перестала бы быть совершенной ибо совершенно только то что конца не имеет, т.е. бесконечно.

 Это и есть «забытое завтра». Абсурд бытия порождает абсурд критики. Поскольку Хармс вне абсурда, его творения критике не подлежат! Они живут своей жизнью. ОСТАВЬТЕ ХАРМСА В ПОКОЕ!

Лучше ответьте: есть ли абсурд в нашей повседневной жизни? Он никуда не девался, несмотря на тотальную демократизацию всего и вся. Скорее, стал еще очевиднее на фоне заигравшегося в либерализм человечества. Раз есть абсурд, значит, есть и Хармс.

Хармс был и остался очень хорошим поэтом и писателем, по-своему видевшим мир, и стремившимся отстранится от реальности, спрятаться от нее, подобно птице засунуть голову под крыло, избрав в качестве убежища собственное творчество. И в минуту отчаяния и заключения он воспользовался проверенным способом бегства, симулируя сумасшествие, что легко далось тому, для кого юродство (в лучшем смысле этого слова) стало образом жизни и профессией.

Личное безумие Хармса было его раковинный, которую он таскал на себе повсюду, как рак-отшельник, Paguroidea абсурда,  прячущий в хрупком известковом домике свое еще более нежное тело: 

 Нужно ли человеку что-либо помимо жизни и искусства? Я думаю, что нет: больше не нужно ничего, сюда входит все настоящее

 Абсурд Хармса жив и будет жить, потому что понятен каждому. Каждый из нас – молекула общего абсурда.

«Все мы немощны, ибо человеци суть».

 («Цитата»)

 

ТЫСЯЧА ГЛАЗ ДОКТОРА ФРЕЙДА

 «В газете писали, что вы, доктор, если услышите «чайная ложечка»,

так сразу и думаете о пациенте, что он страстно любит собственную мать,

хочет обладать ею, и поэтому из ревности зарезал собственного отца».

Современник о Зигмунде Фрейде. Вена. 1935.

 

«…И пусть над моим домом сгущаются тучи,

Я не собираюсь разгонять их  премудрыми фразами,

Которые склеил из смешных словечек один  австрийский старикан

Для тех, у кого совсем плохо с мозгами…»

Рок-группа «Rough Trade», Канада. Альбом «Избегайте Фрейда», композиция «Не втирайте мне за фюрера!». 1980.   

(перевод здесь и далее - Н. Романов)

 

«Анализируй это» - букет салатов в итальянском соусе на маринованных овощах с меч-рыбой.

«Сексуальное либидо» - суп из томатов и чеснока с гренками.

«Супер-эго» -  стейк из говяжьей вырезки под коньячным соусом.

Меню психоаналитического кафе «Зигмунд Фрейд». Москва. 2008.

 

Осень в Вене – томное время.

Город погружен во все оттенки оранжево-красного, затопившего парки и скверы центра старой Европы. Кажется, вместе с листвой осыпается на булыжную брусчатку потемневшая от времени кладка зданий, повидавших лучшие времена, знавших многих славных людей… Они – эти люди - тоже ушли, растворившись во тьме вселенской памяти. И напоминают о них лишь таблички с названиями улиц, да памятники, тут и там выглядывающие из осеннего венского тумана.

…Раннее утро. Я бреду по улицам, наслаждаясь тишиной, одиночеством и бодрящей, чуть влажной прохладой. Только-только начинают подниматься трубчатые ставни магазинчиков. Из стеклянных дверей уютного кафе зевающий кельнер вытаскивает на тротуар столики и расставляет стулья с витыми спинками. Он выжидающе смотрит на меня. Когда я прохожу мимо, он недовольно сопит, и со вздохом вновь принимается за работу.  

Так, не торопясь, я добираюсь до Маргаретенштрассе. Город ожил, и народу на улицах заметно прибавилось. Студентка – в свитере, с развивающимся алым шарфом - промчалась мимо меня на скутере. Сумка с книгами, болтавшаяся у нее на плече, стукнула меня по руке. Я отшатнулся. Девушка промчалась мимо, даже не оглянувшись.  Она видела меня всего миг. А теперь, когда меня нет перед ее глазами, я для нее умер.

Со вздохом я отвернулся. И тут же мой взгляд уперся в большую медную табличку: «Музей Венского Медицинского Общества».

 Я интересуюсь медициной лишь в тех редких случаях, когда подхватываю простуду и отправляюсь в аптеку за аспирином. Но сейчас мое внимание привлекла другая табличка, висевшая ниже. Она куда скромнее в размерах, и сообщает, что «музей с гордостью представляет залы, посвященных гению психоанализа доктору Зигмунду Фрейду». И ниже, на листке бумаги – слова от руки, красным маркером, крупно: «Обновленная экспозиция! Скидка для групп! Аниматор!»

Тайна личности Зигмунда Фрейда давно мучила меня. Используя его собственную теорию, можно сказать, что через разгадку личности великого австрийца я искал разрешение очень личных проблем, связанных с… Впрочем, это уже моя собственная тайна.

Но при чем здесь какой-то «аниматор»?

Чтобы распахнуть тяжелую дверь, пришлось приложить некоторое усилие. Войдя, я оказался в просторном холле. Скрипучий паркет, громадная люстра под потолком, ажурная чугунная лестница, уходящая вверх и направо. Кажется, этому дому немало лет. И уж точно он был построен еще до того, как родился сам доктор Фрейд.

- Первый посетитель! – как из-под земли вырос передо мной толстенький человечек, облаченный в черный костюм, белоснежную сорочку и красный галстук-бабочку. Он тараторил без умолку: – Как я рад! Как я рад! Прошу прощения за некоторые неудобства!  Только что привезли новые экспонаты! За грузчиками нужен глаз да глаз! И все я, один я!

Заметив недоумение на моем лице, толстячок торопливо представился:

- Директор музея….

За стеной раздался грохот, заглушивший последние слова. Директор изменился в лице:

- Так я и знал! Извините, я должен бежать!

Красная бабочка мелькнула и исчезла.

Пожав плечами, я бросил несколько монет пожилой даме  в окошко с надписью «Kasse», я поднялся по лестнице.

Я уже посещал музеи доктора Фрейда. Смею утверждать, что видел экспозиции куда представительнее, чем та, что предстала моим глазам. Единственное, что поразило меня – большой портрет великого Зигмунда Фрейда, кисти Артура Либенфельса, написанный маслом. На портрете Фрейд сидел за большим столом, покрытым зеленым сукном. Перед ученым лежал блокнот. Фрейд придерживал его левой рукой, а правой взялся за подбородок. Голова наклонилась так, что не понять: то ли доктор смотрел на блокнот, то ли искоса устремил внимательный взгляд на меня.

Не помню, чтобы Фрейд при жизни позировал художнику. В изумлении, я надолго замер у портрета, предавшись непростым размышлениям.

Меня отвлек шум внизу. Кажется, грузчики взялись довести толстенького директора до апоплексического удара.  

Я нехотя отвел взгляд от портрета и покинул зал. Оказавшись в просторном коридоре, я задумался. Где же выход? И вздрогнул, услышав голос за спиной:

- Кажется, вы ищите путь…

Я обернулся.

- Ищите его не перед собой, а внутри себя, - внушительно произнес человек, стоявший в паре метров от меня.  

Мне пришлось прислониться к мраморной колоне, чтобы не упасть от удивления. Черт меня побери, если это не сам Зигмунд Фрейд!

Тот же целеустремленный взгляд сквозь круглые очки, та же тщательно подстриженная седая борода… И тот же костюм-тройка из шотландского твида цвета «перец с солью», делавший ученого похожим на банкира.

По-моему, этот человек тоже вышел из зала, где висел портрет. Но я готов был отдать руку на отсечение, что кроме меня там никого не было!

Незнакомец заметил мое смятение и улыбнулся.

- Ваше волнение понятно. – Он запустил пальцы в жилетный карман и вытащил продолговатый кусочек пластика. – Я всего лишь музейный гид. – С этими словами он прикрепил к пиджаку пластик, на котором что-то написано мелкими буквами. – Аниматор. Как Кинг-Конг в магазине… Клоун в парке…  Я - актер.

 

ТАНЦУЯ ФРЕЙДА

- Актер?

Мой собеседник сочувственно кивнул.

- Мое внешнее сходство с доктором Фрейдом у многих посетителей вызывает смешанную реакцию. Неделю назад одна дама даже упала в обморок. Директор предложил мне не налегать на грим, и заявил, что подумывает выставить меня на улицу. Вы видели его галстук? – «Фрейд» хмыкнул. – Герр директор явно испытывает  проблемы с либидо. Так недвусмысленно предлагать женщинам себя, как сексуальный объект… 

Я уже успел прийти в себя, и с интересом вслушивался в речь «Фрейда».

- Так вы не только рассказываете о докторе, но и знакомы с его теориями?

- В моем деле иначе нельзя, - улыбнулся «Фрейд». – Вы не представляете, какими вопросами достают «доктора Фрейда»… Создается впечатление, что меня принимают за настоящего психоаналитика.

- И какие же вопросы задают чаще всего? – полюбопытствовал я. 

Лицо «Фрейда» приняло серьезное выражение.

- Более всего посетителей мучает вопрос о том, чтобы сказал доктор, если бы жил в наше время.

- Идеи Зигмунда Фрейда не умерли, и до сих пор живут…, - начал я, но был грубо прерван.

- Не уподобляйтесь толпе! – выкрикнул «Фрейд». – Вы не похожи на тех туповатых туристов, которые торопятся пробежаться по музеям, чтобы затем набить себе утробу венскими пирожными. Фамилия Freud  в  переводе  с немецкого  означает «радость». И тот, кто ее придумал, вложил в нее надежду на  лучшее будущее. Но…

«Фрейд» присел на скамеечку с мягкой плюшевой обивкой, и пригласил меня занять место рядом. Я не возражал. Странноватый гид меня заинтересовал. 

- Кто такой Фрейд для людей нашего времени? – грустно начал гид. - По  его собственному  сардоническому  определению, он «старый, немного жалкий на вид еврей». Фрейд знает себе цену. Он был и остался знатоком подсознания индивидуума. А это, согласитесь, страшно. Наверное, поэтому его теории сегодня преподают наспех, торопливо. Словно боятся воспитать людей, способных управлять толпой через отдельных вождей. 

- Неофрейдизм… - Я попытался было внести свою лепту в завязавшуюся дискуссию. Но снова был прерван.

- Эрих Фромм – шарлатан, - скривился «Фрейд». – Его неофрейдизм – жалкий кадавр, чудовище Франкенштейна по кличке «социальный психоанализ». Я согласен только с его утверждением, что если главной проблемой девятнадцатого столетия была проблема «Бог умер», то теперь такой является «Человек умер».

«Фрейд» горестно всплеснул руками:

- Я никогда не идеализировал доктора Зигмунда. Но он не был шарлатаном! Да, он хитер, он жесток. Но таковым его сделали его же открытия, объясняющие человеческую  природу. А разве вы не считаете, что цель оправдывает средства?

- Вероятно, в отдельных случаях этот тезис может быть применим, - осторожно ответил я. – Но давайте все же вернемся к Фрейду и современности.

- Вы знаете, кем стали потомки великого Фрейда? – внезапно спросил меня гид.

- Я буду вам благодарен, если вы мне расскажете.

- Это – моя работа, - согласился «Фрейд». – Итак, дочь Анна пыталась пойти по стопам отца, и написала кое-какие труды по детской психологии. Но до папы ей было далеко, - заметно опечалился «Фрейд». - Его внук Клемент стал политиком, комиком и писателем. – «Фрейд» злобно засопел. – Другой внук – Люциан – скатился до того, что стал художником! Праправнук Мэттью пописывает статейки об общественной морали. А праправнучка Эмма поставляет заметки для женских журналов. Не свидетельствует ли отдельный пример семьи Фрейда о вырождении разума человечества вообще?  

Я решил вступиться за человечество:

- На вашем месте я не был бы столь категоричен. 

- Фрейд  хотел изменить  мир, подарив ему  универсальную теорию человеческого поведения, и нельзя рассматривать  этого ученого вне его веры  в то, что это возможно, и что именно он  в  состоянии это сделать.  – Кажется, «Фрейд» вошел в роль. Глаза гида заблестели. - Любой человек вызовет скептическую реакцию подобными амбициозными  заявлениями. Если он  обманывал и хитрил для  достижения  своих  целей, то  не  больше,  чем  остальные изобретатели.

Мне показалось, что я уже где-то слышал эти слова, но предпочел не упрекать «Фрейда» в плагиате. Уж слишком яростно сверкал огонь в его глазах…

- Сегодня Фрейда не столько изучают, сколько в него играют, - сморщил губы «Фрейд». – Играют везде: в газетах, на телевидении, в кино... И даже когда преподают в университете – все равно играют! По-моему, доктора Зигмунда так до сего дня никто толком и не понял.  

- Кстати, о кино! – встрепенулся я. – Вы не видели фильмы о докторе? Ну, художественные…

- Изображение герра Зигмунда в кино отражает полную растерянность людей искусства перед величием самого доктора и его теории. Да и как это показать в кино? – недоуменно развел руками «Фрейд». – Киношникам нечего сказать нам, и они предпочитают заполнить неловкую паузу глупым смехом. Вот почему о докторе снято такое количество комедий! Вы видели телесериал «Друзья»? Там один из героев – бездарный актер Джоуи – пел арию доктора из мюзикла «Фрейд!» Примерно так.

Мой собеседник вскочил с места и пустился в пляс. Его танцевальные па были явно позаимствованы из тирольской кадрили. При этом он пел не лишенным приятности голосом - по-английски, но с рокочущим немецким акцентом, безбожно коверкая слова. Мелодия до боли напоминала припев из солдатского марша «Prinz Eugen, der edle Ritter» - «Принц Евгений, славный рыцарь»:

 В грустную слезливую пору

Вам хочется запрятаться в нору

Схватившись в тишине за свой предметь

Чего ему без толку тут висеть?

 

«Фрейд» устало рухнул на скамейку, и едва отдышавшись, пояснил:

- В песенке содержится явный намек на мастурбационистские мотивы в теории герра Зигмунда. И это все, что смогло взять кино из богатейшего философского наследия доктора Фрейда!

Я робко попытался защитить кинематограф:

- Джоуи - плохой актер. Хорошему актеру роль Фрейда доверить нельзя: он ее не сумеет сыграть достоверно. В этом, вероятно и есть суть психоанализа: хорошо притворяется лишь тот, кто не умеет притворяться. Ведь тогда его притворство будет заметно и спутает все карты: зритель не поймет, где он лжет, а где – нет. Тогда как хороший притворщик сразу даст понять, где он врет, а где – играет.

«Фрейд» внимательно посмотрел на меня сквозь стекла очков:

- Кажется, я вас недооценил…

 

КОМПЛЕКС ЭДИПОВОЙ МЫШИ

- Знаете ли вы, с чего начинался психоанализ? – внезапно спросил «Фрейд». – И вообще, какой смысл вкладывал доктор Зигмунд в понятие «психоанализ»?

- В общеизвестном смысле, - начал я, - под психоанализом принято понимать набор методов исследования основных мотивов человека, и их приложение для лечения психических расстройств. Фундаментальный предмет изучения психоанализа - бессознательные мотивы поведения, берущие начало в скрытых сексуальных расстройствах. Они раскрываются через свободные ассоциации, высказываемые пациентом. Цель психоаналитика - помочь освобождению пациента от скрытых или бессознательных барьеров переноса и сопротивления, то есть, от оставшихся шаблонов отношений, более не пригодных или подавляющих свободу.

- В цитировании прописных истин вы изрядно преуспели, - одобрительно кивнул «Фрейд». -  Но с чего все начиналось?

Я пожал плечами:

- Это никому неизвестно. Разве что, самому Зигмунду Фрейду, да и то я не уверен. Процесс рождение научной мысли…

- Достаточно, - в очередной раз бесцеремонно прервал меня «Фрейд». – Послушайте меня. Представьте себе окрестности Вены, Бетховен-аллее, и молодого Зигмунда – начинающего врача, голодного и бедного. Рядом с ним – прелестная Марта. Она частенько отворачивается и подтягивает чулочки. Нет, не для того, чтобы возбудить ухажера. А потому лишь, что чулочки не новые, резинка ослабла, и потому они, проклятые, вечно сползают. Но Фрейд запомнил эти волнующие мгновения. Впоследствии он уделит огромное внимание этим ранним годам, времени становления идей психоанализа. Эти чулочки, эти врезавшиеся в голову молодого ученого эротические мгновения – и есть краеугольный камень психоанализа. 

- Интересно, а что думал Фрейд о религии? – задумчиво произнес я.

- Уверенный никогда не станет спорить с верующим, - отрезал «Фрейд». - Священники  часто осуждали все, что  делало из  секса не обязанность, а удовольствие. Сам Фрейд не считал подобные  вещи аморальными. Он просто утверждал,  что они вредны и вызывают неврастению. Точно так же, как, по его мнению, мастурбации и использование презервативов портят людям нервы и расстраивают их рассудок. Доктора считали почти маньяком, но он совершенно точно знал, что прикоснулся  к  одному из величайших секретов природы.

- Вы имеет в виду идеи Фрейда о сексуальных причинах неврозов? – догадался я.

Гид довольно кивнул:

- Сновидения – вот где разгадка путей лечения и определения неврозов. Почти все сны взрослых посвящены сексу, а желания, вызывающие их  - сплошь эротические. Понять их сложно, но в  этом  и состоит задача психоанализа.

- Не думаю, что современники согласились бы с Фрейдом, - покачал я головой. - Лечение разговорами… Нынешний человек общается не с себе подобными, а с компьютерами. Разве что, детектор лжи… Он способен заменить психоаналитика. Думаю, Фрейд позавидовал бы способностям этой машины.

- Детектор лжи? – Глаза «Фрейда» сверкнули недобрым огнем. – Эта консервная банка способна выдавать лишь примитивные ответы «да-нет». Принцип работы детектора лжи основан на статистике и примитивных реакциях организма на внешнее раздражение в виде прямо поставленного вопроса. Это сгодится лишь для того, чтобы полиции узнала, не пырнул ли кого подозреваемый перочинным ножом. Тогда как для проникновения в глубины подсознания нужен ответ, в котором содержится не правда, но истина. Пусть говорят, что истина непознаваема - правда еще хуже: она лишена глубинной основы. Размытый ответ – это полная история. Расплывчатый ответ исходит из подсознания. Вы видели фильм «Тысяча глаз доктора Мабузе»?

- Очень давно…

- Гений преступного мира Мабузе понял главное: надо сосредоточить в своих руках множество ниточек, и работать с ними, как пианист - с клавишами, создавая божественную симфонию.

- Добра или зла?

- Не важно, - отмахнулся гид. - «Глаза Фрейда» - это вопросы, погруженные в подсознание. Вопрос задан не пациенту, а его подсознанию. Там, в глубинах подсознательного, на ниточках-жилах вопросы свисают со свода разума, скрытого в темноте. Нити мерцают и переливаются, когда по ним пробегают мысли-разряды, как огни святого Эльма по мачтам корабля в грозовую ночь посреди океана жизни, пугая и одновременно обнадеживая команду.

- Но возможности компьютерной техники безграничны! – разгорячился я. – Окажись Фрейд в наши дни здесь, неизвестно еще, как бы он отнесся к компьютеру!

- Отчего же неизвестно… - «Фрейд» бросил на меня искоса взгляд, показавшийся мне знакомым. – Психоанализ может поменять вид, но смысл остается тот же.

- А как же Эдипов комплекс? – ехидно поинтересовался я. Разговор начинал меня забавлять.

- Любое подавление сексуальных желаний порождает болезни. – «Фрейд» стал очень серьезным. - Если бы жил в наши дни Эдип, то, скорее всего, у него развился бы «комплекс мыши». Мать потеряла бы для него значение как объект сексуальных желаний. И он убил бы не отца, а мать.

- За что?!

- Только за то, что она, заботясь о его здоровье, спрятала от него компьютерную мышь, - усмехнулся «Фрейд». – Мышь – вот объект его половых вожделений.

И не давая мне опомниться, продолжил:

- Разве вы не замечали, что выемка на внешней поверхности мыши напоминает вагину, а колесико – клитор? Непрерывно теребя колесико, пользователь возбуждает себя, подчиняясь требованиям подсознания. Мышь превращается в посредника между пользователем и его подсознанием. В мышь уходит вся наша энергия. Из подсознания - в палец, и далее – во Вселенную.

- Но ведь и женщины пользуются мышью! – возопил я.

«Фрейд» тонко улыбнулся:

- Доктор Зигмунд в таком случае разделил бы всех пользователей-женщин на две категории. Первые работают с мышью, подчиняясь тайной тяге к самовозбуждению. Вторые - на работе пользуются мышью, а возвращаясь домой, где их никто не видит, включают домашний компьютер, к которому подключен джойстик.

У меня отвисла нижняя челюсть.

- Уверен, что доктор Зигмунд наверняка нашел бы сравнение проводной мыши со сперматозоидом, - вещал «Фрейд», подняв указательный палец. – Но это был бы управляемый сперматозоид, сперматозоид на поводке. Лазерная мышь – это  неуправляемый сперматозоид, а такой может натворить что угодно. Теперь вы понимаете, почему у многих пользователей возникает кажущийся им необъяснимым страх перед беспроводной мышью? Доктор Зигмунд живо объяснил бы, что им кажется, будто они теряют контроль над собственными сексуальными желаниями. Такие пользователи опасаются даже не того, что от них родятся дети, а того, что эти дети – уже есть их продолжение в будущем, и, следовательно, они сами уже в этом будущем не нужны. Ощущение «ненужности» провоцирует суицидальные наклонности. Вы знаете, что по статистике, количество самоубийц среди пользователей лазерных мышей в два раза ниже, чем среди трех, кто пользуется проводной? Лишенная провода, Эра Водолея плавно перетекает в Эру Оптической Мыши.

Мне показалось на миг, что у меня раскалывается голова. Гид не дал мне опомниться.

- Но даже создание лазерной мыши не спасет человечество от «комплекса Иокасты». В наши компьютерные дни каждый пользователь волен сам выбирать себе порнографию из Интернет. Чем занимается такой пользователь перед монитором, разглядывая картинки? Понятно, чем... Отныне он - сам себе Иокаста – мать и жена Эдипа, и живет сам с собой. Интернет лишь довел первобытный процесс до логического завершения. Кратковременное пребывание человечества на стадии «мужчина-женщина» подошел к закономерному концу. Финальный аккорд – создание существа, обладающего возможностями партеногенеза. Партеногенез, как вам известно, половое, но однополое девственное размножение организмов, при котором женские яйцеклетки развиваются без оплодотворения. И это не гермафродитизм с ярко выраженными внешними признаками обоих полов в одном существе. Это – индивидуализм, доведенный до совершенства. Читали Уэльбека? В перспективе -  возвращение человека к изначальному клеточному существованию. Этот процесс ускорится, если мы продолжим снимать и смотреть телесериалы. 

«Фрейд» набрал воздуха перед заключительной фразой. Я прижался к стене и старался не дышать.

- Вот как понимал бы наш мир доктор Зигмунд Фрейд! Я могу это смело утверждать.

 

VOGELN MOBILIS

Перед моими глазами плыли желто-зеленые круги. «Фрейд» заметил мое смятение, и поторопился хоть как-то разрядить обстановку. Из внутреннего кармана твидового пиджака он вынул фляжку в кожаном футляре. Отвинтив крышку, предложил мне. Я сделал основательный глоток.

Коньяк. Впрочем, в данной ситуации мне бы помог даже чистый спирт. «Фрейд» тоже приложился к фляжке. 

- «Мартель». – Он со вкусом щелкнул языком, завинчивая крышку. – Сейчас такой едва ли где-то делают. Когда-то для снятия стресса я очень много курил. А в еще более ранние времена даже прибегал к услугам кокаина…

Он осекся, прикусив язык. И снова этот взгляд искоса! Впрочем, мне было не до его оговорок. Успокоившись, гид продолжил бодрым голосом:

- Моя усталость – это нечто вроде  небольшой  болезни.  Ее называют  неврастенией.  Кстати, вы знаете, на чем мы сидим?

«Фрейд» приподнялся и похлопал по ветхому плюшу скамейки.

– Это - точная копия знаменитой кушетки доктора Фрейда. Оригинал находится в Лондонском музее Фрейда. Вероятно от этого, наша беседа носит сугубо психоаналитический оттенок.

Я встал и отошел на насколько шагов, чтобы разглядеть знаменитую кушетку. Пусть даже это была копия, но она произвела на меня почти мистическое впечатление. Я достал из кармана мобильный телефон и направил камеру на моего собеседника.

- Вы разрешите мне снять вас на память о нашей встрече?

- Вы бы лучше сняли экспозицию в залах Фрейда, - откликнулся гид, недовольно косясь на мой телефон.

Впрочем, против съемки он не стал возражать.

- Я уже снимал залы. - заметил я. – Экспозицию, портреты…

«Фрейд» не сводил глаз с моего мобильника.

- Кажется, вам не нравится мой телефон?

Гид тут же откликнулся:

- Зигмунд Фрейд сказал бы, что мобильный телефон - второе великое изобретение человечества после моногамии. В детстве Зигмунд жил во Фрейбурге. Местный мальчишка научил его разговорному словечку «vogeln», означавшему совокупление.  Оно  происходит от «Vogel»  -  птица. Вот почему Фрейд – со свойственным ему тяжеловатым чувством юмора - назвал бы мобильник так: «vogeln mobilis». Кстати…

 «Фрейд» вновь принялся рыться в карманах. В его руках оказался потрепанный блокнот с рисунком черепа на обложке и надписью на латинском: «Memento quia pulvis est» - «Помни, что ты – прах». 

- Бродя по этим залам, и оставаясь здесь один, ночью, я немало времени посвятил изучению образа мыслей доктора Фрейда, - медленно произнес гид, глядя прямо перед собой.

Перед его глазами – на противоположной стене – висело большое зеркало, в котором отражалась актерская копия великого психоаналитика. Казалось, гид говорит с духом самого Фрейда.

- Теперь все стали умными, - тяжело вздохнул гид. – Теперь каждый сам себе и доктор, и Фрейд. Вот и я решил не отставать от других, и даже набросал коротенькое психоаналитическое эссе в стиле Зигмунда Фрейда. Я посвятил его самому важному предмету современности. Не откажете в любезности ознакомиться? 

Автоматически я взял протянутый мне блокнот и принялся читать.

 «Мобильный телефон: к вопросу о сексуальной стороне предмета»

 «Наблюдая за тем, как человек обращается с мобильным телефоном (далее – «мобильник»), пытливый разум сделает массу значимых выводов.

Скажем, стоимость мобильника - это еще и мерило сексуальных достоинств владельца. Так, ближе к старости, те из нас, кто вынужден по роду занятий часто находиться среди людей, стремятся приобретать модель подороже. Таким незамысловатым способом мы набиваем себе сексуальную цену. Тогда как молодым такая жертва пока еще смешна. Главное их стремление – как можно чаще пользоваться мобильником, в самых разных местах, зачастую совсем не предназначенных для такого занятия. Они неистово жаждут пользоваться им не только часто, но и долго, наслаждаясь каждым мгновением акта.

Общение через мобильник приобрело дотоле невиданный сексуально-эротический характер. Похищение мобильника вызывает те же чувства, что и изнасилование. Дать другому человеку позвонить - это уже равносильно согласию на сексуальный акт. На смену «one-night stand» пришел «one-talk stand».

Положить мобильник на столик в кафе – для дамы равносильно тому, чтобы выставить грудь из выреза, а для господина - положить ногу на ногу: так будет заметен размер его мужского достоинства. Пусть вы сейчас улыбнетесь над моими словами. Но помните: мобильник уже стал непременным посредником между вашим подсознанием и Вселенной.

Например, чехол мобильника – защитное средство, и в то же время - нечто вроде одеяния, чтобы скрыть наготу. Мощные мачо презирают чехольчики, предпочитая естественную наготу. Пользование чехольчикам для мобильников свойственно скорее натурам скромным, даже девственным – душой или телом. При этом гладкую кожу чехлов предпочитают мужчины; дамы обожают поверхность грубую, даже бугристую. Все это для того, чтобы в процессе разговора не только слышать партнера, но и ощущать его кожу внутренней стороной ладони, где скрыто немало эрогенных зон.

Картинки на дисплее мобильника играют роль иллюстраций сексуального разговор-акта. Звуки, издаваемые мобильником – служебные и рингтоны – столь же эротичны, и звучат, как альковная оральная лирика, нежный треп в напрягшееся в ожидании ухо.

Пользование телефонной гарнитурой свойственно тем, кто подчеркивает всем своим видом, что ему/ей некогда заниматься сексом. Но вы не замечали, что те, кто используют «Bluetooth», всегда держат руку в кармане? Там, в потайной темноте, они сжимают влажной ладонью мобильник, что бы переживать сексуальные ощущения, при этом внешне демонстрируя полное к ним безразличие. Такое поведение приводит к неврозам, потому что сексуальное загоняется в подполье. Это сродни взрослой мастурбации, которая выступает здесь не в роли примитивного способа самоудовлетворения, более подходящего изнывающим от половой жажды подросткам, но имеет чисто ритуальное значение для субъекта и объекта.

Если, вернувшись домой, вы немедленно вынимаете мобильник и кладете его на стол – значит, желание в вас не угасло. Тем самым вы демонстрируете ежесекундную готовность заняться сексом. Но если же вы забываете о мобильнике, и вспоминаете о нем, лишь заслышав его жалкое попискивание – этот робкий призыв к акту – значит у вас проблемы: либо возрастные, либо связанные с угнетенным состоянием. Помочь вам можно лишь сеансами психоанализа.

Постоянное стремление забыть мобильник означает наличие у вас психосексуальных проблем. Если вы оставили его на рабочем месте – вы просто занимаетесь не своим делом. Если же вы бросили его в ресторане – у вас первые признаки алкоголизма. «Первые» - потому что законченному алкоголику мобильник без надобности. Если вы оставили его на скамейке в парке - у вас склонность к мечтательности и погружению в самого себя. Оставили в гостях – это призыв установить сексуальный контакт с тем, кто его обнаружит. Все это происходит внешне спонтанно, но на самом деле в работу включаются самые отдаленные уголки подсознания. 

Желание выбросить мобильник говорит о стремлении начать новую жизнь. Но ни в коем случае не начинайте ее с покупки нового мобильника. Таким образом вы вернетесь на прежний круг. И снова сойдете тем же путем в ад, пока не подойдете к пропасти, за которой – пылающие костры адской кухни.

Настоятельная потребность уничтожить мобильник равносильна признанию в желании покончить с собой. Японцы – единственная нация, эстетизировавшая и до мельчайших деталей разработавшая ритуальное самоубийство. Поэтому я воспользуюсь японской терминологией. Дзюнси – уничтожение мобильника, когда вы не в силах вынести боль утраты близкого человека. Инсэки-дзисацу – уничтожение мобильника, вследствие осознания своей ответственности за оплошность, и это – один из способов избежать позора. Канси – уничтожение мобильника «по убеждению», в знак протеста. Как правило, канси совершается публично. Синдзю – совместное уничтожение мобильников – подразделяется на дзёси (уничтожение мобильников двумя влюбленными, которым препятствуют родители или общество) и ояко-синдзю (уничтожение мобильников детьми и родителями, например, в случае развода последних).

Но лишь психоаналитик сможет увидеть в совместном уничтожении мобильников знак, что отношения влюбленных вышли на новую стадию. И они теперь могут развиваться без посредников в виде трубок. Но, заключив брак, эти же влюбленные вместе отправятся покупать себе новые мобильники, чтобы они стали их сексуальным проводником на несколько ближайших лет. Как правило - на четыре года: это и есть срок пылкой любви. За четыре года сменится немало моделей мобильников, и так же будут меняться сексуальные отношения супругов. Меняя модели мобильников, они будут менять отношение друг к другу, пока эти отношения окончательно не зайдут в тупик, растерявшись перед новым каталогом с сотнями новеньких моделей.

Если вы забываете зарядить мобильник, и он сам вам об этом напомнит все тем же жалким писком, значит, вы – человек, для которого вопросы секса несущественны, и ваша половая жизнь то затухает, то вспыхивает вновь. Если же вы очень часто подзаряжаете мобильник – даже тогда, когда в этом особой необходимости нет -  значит, вы отчаянно нуждаетесь в общении, и ваша непостоянная сексуальная жизнь привела вас к неврозам.

Частая смена моделей мобильников – означает частую смену половых партнеров. Владелец стремится тем самым доказать себе и окружающим, что он еще – о-го-го! А множество функций мобильника демонстрируют множество половых поз и приемов. И чем больше их в мобильнике, тем очевиднее владелец демонстрирует полифонию своей сексуальной жизни. Те, кто на такие чувства уже не способен, предпочитают сразу приобрести мобильник подороже, и не выпускать его из рук.

Нечастая смена моделей свидетельствует о моногамности и постоянстве чувств. Но в то же время – и об однообразии сексуальной жизни, склонности к ортодоксальным сексуальным действиям, лишенным буйной фантазии. Союз между владельцами новых и неновых моделей – скоротечный союз.

Форма оплаты за мобильную связь скажет о вашем сексе все. Если вы платите досрочно – значит, вы жаждете секса, и не хотите его прерывать ни на день. Если платите сразу и много – значит, для вас важнее примат чувств над разумом. Если же вы предпочитаете платить понемногу – значит секс для вас не самое главное, но заняться им вы никогда не прочь: но не часто и недолго.

Болезненное состояние, даже некоторую патологию можно обнаружить у тех пациентов, кто украшает свои мобильники брелками, значками, игрушками. Это сразу же выдает склонность владельца к фетишизму, потому что разговор с сексуальным партнером неразрывно связывается с образом предмета, который прикреплен к мобильнику.

Желание говорить исключительно в туалете – свидетельство тяжелой патологии, близкой к первобытной копрофагии. Настойчивое желание проверять модель мобильника у собеседника и желание обзавестись таким же указывает на скрытую склонность к гомосексуальным отношениям.

Зачастую неврозы развиваются из-за невозможности пользоваться мобильником в ряде мест, где имеется либо запрет на пользование, либо просто физически невозможно установить связь. Это воспринимается как вызов, и человек внутренне готов к агрессии. А все потому, что подавляется его подсознательная жажда получения сексуального удовольствия через телефонный треп».

 

ПАРАПРАКСИС: ОШИБКА ПО ФРЕЙДУ

Чтение было прервано самым бесцеремонным образом.

- Эй! – послышался начальственный окрик. - Эй, вы!

Я поднял голову. Гид изменился в лице. Мы увидели, как к нам приближается директор музея. Задыхаясь под собственным весом, он не бежал, а катился по паркету, как мячик. Красным пятнышком мелькал галстук-бабочка.

- Где он? – начальственно потребовал директор.

Я оглянулся и убедился в том, что «Фрейд» исчез.

- Он же мне сказал, что болен, и не выйдет на работу еще два дня! – бушевал директор. – Если он решил получать деньги непосредственно с туристов, то вылетит из музея в два счета!

«Фрейд» мог скрыться только в соседнем зале. Мы вошли туда, но зал был пуст.

Все еще ругаясь, директор ушел. Еще некоторое время раскаты его взволнованного баритона доносились из коридора. Затем все стихло.

Что-то упорно не давало мне покоя. Какая-то деталь, беспокоившая меня, но неизменно ускользавшая, растворяясь среди экспонатов.

Внезапно, повинуясь подсознательному импульсу, я поднял голову и взглянул на портрет доктора Зигмунда Фрейда. Все в портрете оставалось прежним. За исключением одной детали.

Со стола исчез блокнот!

 («Цитата»)

ЗАПРЯГАЯ КЕНТАВРОВ

(ненаписанная статья Ильи Эренбурга об авангарде,  тоталитарте, и о себе)

 

В кафе пустынном плакал газ.

На воле плакал сумеречный час.

……………………………………

Над Парижем грусть. Вечер долгий.

Улицу зовут «Ищу полдень».

………………………………..

Иди, не говори, путь тот долгий,

Здесь весь Париж ищет полдень.

……………………………………

Тяжелый сумрак дрогнул и, растаяв,

Чуть оголил фигуры труб и крыш.

Под четкий стук разбуженных трамваев

Встречает утро заспанный Париж.

……………………………………..

И до утра над Сеною недужной

Я думаю о счастье и о том,

Как жизнь прошла бесслезно и ненужно

В Париже непонятном и чужом.

…………………………………..

Илья Эренбург. Стихи разных лет

 "-ван-га́рд - существительное, неодушевленное, мужской род, 2-е склонение (тип склонения 1a по классификации А. Зализняка); корень: -авангард-; произношение [a.vaŋ.'gard]".

Вот так: «существительное, неодушевленное…» Яркий пример случая, когда технологическая основа слова убивает его живую суть. Когда технологии убийственно много, судьба человека в искусстве авангарда становится похожей на комок зеленоватой слизи, прилипшей к ржавой стене корабельного отсека. Корабль – государственное чудо ума, расчетливости и хладнокровия - плывет и плывет, а мы – движемся вместе с ним. Кому удача улыбнулась – тот стал слабой слизью, добровольно отдав могучему кораблю функции собственного скелета; тем же, кто опоздал к отплытию, пришлось цепляться за днище, обрастать защитным наружным скелетом, и пытаться прогрызть днище, чтобы пробраться в теплое и питательное внутреннее пространство плывущему по жизни общественному судну.

Авангард (так я и буду далее называть авангардистское искусство) – есть удивительный пример симбиоза в мире, созданном людьми. Взаимовыгодный симбиоз авангарда и государства способствует взаимодействию и сосуществованию двух биологических видов: человека и толпы. В сущности, авангард и есть способ самоутверждения личности на фоне толпы. Переживая социальную мутацию, авангард принимает форму тоталитарта, и уже толпа начинает - «похрюкивая» (В.Маяковский) - самоутверждаться за счет личности, поглощая ее, вынуждая принимать бесформенность копошащейся массы.

Пищеварительный симбиоз «авангард-тоталитарт» успешен всегда, когда увеличивает шансы государства на выживание. Этот симбиоз - промежуточное звено между взаимодействием и слиянием. До и после слияния отличительные черты симбионтов - авангарда и тоталитарта - четко выражены; в момент слияния – едва заметны.  Именно увеличением продолжительности процесса слияния объясняется всплеск сумасшествий и рост числа самоубийц в среде творцов. 

Паразитизм - отношения, выгодные одному, но вредные другому симбионту – явление временное, на период, пока авангард пыжится, противопоставляя себя тоталитарту. Паразитизм постепенно сменяется мутуализмом - обоюдно выгодным видом симбиоза. Особый вид симбиоза, свойственный самым выдающимся личностям аванграда-тоталитарта – это комменсализм: отношения, полезные одному, но безразличные другому симбионту. Данное явление близко к эндосимбиозу, когда один из партнеров живет внутри клетки другого.

Незачем нагромождать философские конструкции из слов. Если сравнивать государство с лишайником на поверхности планеты, тогда авангард и тоталитарт подобны органическим частям лишайника - грибу и водоросли. Водоросль в результате фотосинтеза производит органические вещества (углеводы), использующиеся грибом, а тот поставляет воду и минеральные вещества.

Но чем проще форма объекта, тем сложнее его суть.

 

КАТАРХЕЙСКИЙ ПЕРИОД

Поиски необычного свойственны натурам, появившимся на свет в самых заурядных условиях. И, наоборот: в семьях поэтов сплошь и рядом рождаются унылые обыватели. Ни к чему приводить отдельные примеры: берите все имена подряд. Такие дети – курортная зона природы. Талант проявляется в личности тогда, когда проявляется сам, без посторонней помощи. Затем следует убедить в таланте окружающих. Убежденное, человечество уже не сомневается в достоинства личности.

Авангард - по сути - глубоко провинциален. И это доказывает не только пример великого Маяковского и плеяды местечковых авторов, чьи стихи не цитируют, но чьими именами пестрят библиографические ссылки.

Катархей - геологический эон, когда Земля была безжизненной, окутанной ядовитой для живых существ атмосферой, лишенной кислорода; гремели вулканические извержения, сверкали молнии, жесткое ультрафиолетовое излучение пронизывало атмосферу и верхние слои воды. Катархей – это еще и самый ранний период жизни Ильи Эренбурга, когда его душа была подобна кратеру вулкана, ожившего посреди засиженной мухами территории ремесленников и мелких гешефтмахеров.

До 1917 года еврейские музыканты рождались в Могилеве, еврейские ученые – в Гомеле, еврейские аферисты – в Одессе. Зато все еврейские писатели местом своего рождения избрали Киев. Илья родился здесь же, у отца – то ли коммерсанта, то ли юриста. Парнишка возненавидел обывательскую рутину, и даже закончил православную русскую гимназию – одновременно с Н. И. Бухариным, что символично. По очереди побывал атеистом, соцдемократом, эсером. Был с большевиками, был арестован, был освобожден.

Ему грозила душная атмосфера сибирской каторги. Но стараниями папы Илья убыл в эмиграцию во Францию, где в не менее душной (прокуренной) атмосфере литературных кабаков он постигал авангардизм, одновременно пытаясь понять самое себя. Тогда еще он был еще слишком молод, чтобы выбрать какое-то одно направление мысли, и менял эти направления легко и непринужденно.  

В.Б.Шкловский, зачинатель формалистического ОПОЯЗа и рьяного ЛЕФа, изобретатель словечка «остранение», приятель Хлебникова и Крученых, недовольно высказывался о тогдашних метаниях юноши: «Прежде я сердился на Эренбурга за то, что он, обратившись из еврейского католика или славянофила в европейского конструктивиста, не забыл прошлого». Сам Шкловский расстался с авангардистским «прошлым» в элегантном стиле того времени, в 1930 году выступив с покаянной статьей «Об одной научной ошибке».

В дальнейшем некое удивительное качество личности Ильи Эренбурга поражало и будет поражать: всю свою творческую жизнь он приковывал к себе общественное внимание, НЕ ИЗМЕНИВ СКРЫТОЙ СУТИ СВОЕГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ, И НАВСЕГДА ОСТАВШИСЬ В ДУШЕ АВАНГРАДИСТОМ. Покинув французский авангард, он навсегда остался в авангарде советской литературы, за что она ему должна быть благодарна.

 

ПРОИЗВОДСТВО ПЕРЕЖИВАНИЙ

Помимо стандартного набора парижских достопримечательностей (дом немощных, кладбище знаменитостей и  железная башня) Илья встретил в столице Франции своего коллегу по ссылке – Владимира Ильича Ленина. Пребывая в Париже, оба значились в России под следствием по обвинению в подпольной революционной деятельности. Кто знает, может быть именно эта душевная встреча, подробности которой скрыты туманом времени, и сыграла в жизни Эренбурга роль охранной грамоты или индульгенции, заставив сильных советского мира терпеть его латентный авангардизм и прощать слова, за которые другие мастера культуры пропадали навсегда в подвалах времени?

Писать стихи Илья приступил немедленно, едва ощутив под ногами брусчатку улицы Могильщиков, каждый шаг по которой выбивал в голове ритмический рисунок будущего стиха, и узрев сексуальные извивы базилики Сакре-Кер, наполнившие рисунок жарким смыслом.  Вот как это было: «Стихи я начал писать неожиданно для самого себя: я еще ходил на политические рефераты и слушал лекции в Высшей школе социальных наук... Я жил возле зоопарка. По ночам кричали морские львы. Я до утра писал стихи, плохие, подражательные, но я был счастлив - мне казалось, что я нашел свой путь».

Первой книжкой девятнадцатилетнего Эренбурга стал сборник «Стихи», изданный автором в Париже в 1910 году нахальным тиражом в сто экземпляров. И далее - вплоть до Первой мировой войны – политэмигрант Илья выдавал ежегодно поэтическую книжку.

Книги вызывали отклик в России. О них писали Брюсов, Волошин, Мандельштам, Ходасевич. Надо признать, по-разному писали. Публика жестоко отнеслась к робким попыткам Ильи в лирическом жанре. Один лишь Н. Гумилев, издававший тогда в Париже литературный журнал «Сириус» (где состоялся литдебют А.Ахматовой), отметил в начинаниях поэта «большие успехи».

Но самым важным для Ильи стал небрежный и снисходительный совет О. Мандельштама, объяснившего, что поэту надо иметь переживания. Нельзя сказать, что до этих слов Илья ничего не слышал о переживаниях. Но это были его личные переживания – робкие и невнятные. Мандельштам навел его на естественную мысль поискать переживания в других местах Парижа, кроме собственного разума. 

Как нельзя кстати оказались пробившиеся повсеместно, как бурьян на задворках, ростки авангардизма. Авангард – это то, что отвечало зову души Ильи: поиск себя, привлекательность необычности, стремление к новому, непохожему ни на что. Он тогда еще и не догадывался (он придет к этому позже и станет кардиналом этого мировоззрения), что все непохожее новое – это  изрядно подзабытое старое. Авангард существовал всегда – как мир, параллельный обычному. Просто в разные времена его называли по-разному, и надо было научиться читать эти имена.

Илья постигал загадку авангарда, как Жан-Франсуа Шампольон – египетские иероглифы, а Юрий Кнорозов – письменность майя. То есть, шел шаг за шагом, изучая натуру и анализируя собранное.

Поддается ли авангард анализу? Смотря, кто этот анализ проводит. Мотивы авангардизма Эренбурга – в его гибком характере и (неизбежное замечание) - еврейском происхождении, что уже склоняет к изучению неравноправия в искусстве. («На Кислярского набросились все. - Вы всегда были левым! Знаем вас! - Господа! Какой же я левый? - Знаем, знаем!.. - Левый! - Все евреи  левые». И.Ильф, Е.Петров. «12 стульев»).

 

ПАРИЖСКИЕ «БУДНИ»

Илья постигал парижский авангард так же, как и сами авангардисты, собравшиеся в Париже со всеми мира: он слонялся и любил. Он рассказывал позже: «Годы и годы я ходил по улицам Парижа, оборванный, голодный, с южной окраины на северную; шел и шевелил губами — сочинял стихи».

И еще: «В первые же часы я понял, что в этом городе можно прожить незаметно — никто тобой не интересуется… Самое удивительное, что он остался прежним; Москвы не узнать, а Париж все тот же... Здесь нет весны, думал я в тоске. Разве французы могут понять, как идет лед, как выставляют двойные рамы, как первые подснежники пробивают ледяную кору? В Париже и зимой зеленела трава…»

В силу молодости лет, столкнувшись с парижским развратом, но захваченный его внешней чувственностью, и не замечая его грязных и суетных мыслишек, Илья делал свой авангард – эротичный. В 1913 году он выпускает сборник «Будни», который сразу вошел в десятку лучших эротических произведений парижской эмиграции. Из за откровения в эротике эти стихи запретили в Российской империи, хотя – Бог мой! – они звучали куда невинней, чем распространяемые в том же году бывшим иеромонахом Илиодором скандальные письма императрицы Александры Федоровны и великих княжен к Распутину, снабженные анонимными порнографическими литографиями в стиле русского «срамного» лубка.

К тому же, в строках Эренбурга сквозит человеческая тоска и горечь: в том же 1913 его оставила Е.О.Шмидт. Будет время – отыщите в стихах следы сердечной боли поэта, пусть и выраженные вполне авангардно.

Главное в парижских авангардистских буднях Эренбурга – изучение «Ротонды» и ее окружения. 

 

Париж

фиолетовый,

Париж в анилине,

вставал

за окном «Ротонды»

(В.Маяковский. Верлен и Сезанн. 1925)

 Эренбург рассказывает: «Маяковский увидал «Ротонду», которую осматривали туристы, как достопримечательность -  не паршивое, вонючее кафе, а памятник старины, отремонтированный, расширенный, заново выкрашенный».

Творческих людей тянет общаться к себе подобным. Творцов авангарда тем более тянуло друг к другу, что смысл своего искусства только они сами и могли понять, и поговорить о нем с такими же «осведомленными», как и они. Находясь, как принято выражаться современным языком, «в теме», они могли говорить свободно, без опасения быть непонятыми.

Внешне храм авангарда выглядел непрезентабельно, потому что по сути своей был грязной забегаловкой для кучеров, таксистов и апашей, пропивавших денежки, полученные с клиентов их подружками-шлюхами. Здесь же – дюжина расшатанных столиков, за которыми расположился цвет авангарда. «Вечером эта комната заполнялась; стоял крик: спорили о живописи, декламировали стихи, обсуждали, где достать пять франков, ссорились, мирились; кто-нибудь напивался, его вытаскивали»

Хозяин заведения – мсье Либион – был душа-человек, не чуравшийся прекрасного. Он позволял творцам пропивать все до последнего, иногда ссужая несколько франков на проститутку, или из жалости покупая у Модильяни его рисунок за десятку. Когда Либион умер, его хоронила вся парижская богема, к тому времени удачно обменявшая свой авангард на недвижимость и счета в банках.

Поначалу Илья сидел в сторонке, затем начал подсаживаться за столики, и, когда его перестали принимать за полицейского шпика, он стал совсем своим. Поражает одно только перечисление тех, кому он жал руку, с кем выпивал, спорил, ссорился и мирился, с кем встречал похмельный парижский рассвет, горчивший абсентом. Сам он пишет так:

«Многие имена я забыл, но некоторые помню; одни из них стали известны всем, другие померкли. Французские поэты Гийом Аполлинер, Макс Жакоб, Блез Сандрар, Кокто, Сальмон, художники Леже, Вламинк, Андре Лот, Метценже, Глез, Карно, Рамэ, Шанталь, критик Эли Фор; испанцы Пикассо, Хуан Грис, Мария Бланшар, журналист Корпус Варга; итальянцы Модильяни, Северини; мексиканцы Диего Ривера, Саррага; русские художники Шагал, Сутин, Ларионов, Гончарова, Штеренберг, Кремень, Федер, Фотинский, Маревна, Издебский, Дилевский, скульпторы Архипенко, Цадкин, Мещанинов, Инденбаум, Орлова; поляки Кислинг, Маркусси, Готтлиб, Зак, скульпторы Дуниковский, Липшиц; японцы Фужита и Кавашима; норвежский художник Пер Крог; датские скульпторы Якобсен и Фишер; болгарин Паскин».

Многообразие имен не смутило Илью, отмечавшего «однообразность» жизни в «Ротонде». Это и понятно: какое там еще разнообразие в кабацкой жизни! Изо дня в день одно и то же: пьянки, гульба, драки… Иногда здесь же вешались и пускали пулю в лоб: пик авангардистского ощущения реальности. Перерыв устраивался лишь для деловой встречи с издателем или меценатом.

И еще одно наблюдение Ильи: здесь собирались не сторонники очередного модного течения, а все те, для кого слово «искусство» - не пустой звук: кубист Пикассо и лирик Модильяни, техницист Леже и плакатный Ривера.

Пожалуй, самым важным выводом тогдашнего Эренбурга, открывшим нам понимание сути авангардизма и его трансформации в тоталитарт, стали следующие слова: «Одни из участников бунта отошли или в изменившейся обстановке потускнели, исчезли из виду, другие рано умерли, третьи пронесли исступление тех лет через всю свою жизнь, их биография шла в ногу с Историей века».

Эренбург навсегда остался для нас одним из этих «третьих», скрывшим исступление времени за ширмой внешней добропорядочности. Он – часть своего времени, застывшая на групповом портрете «Монпарнасские друзья» художницы  Маревны (Мария Брониславовна Воробьева-Стебельская), подруги Диего Риверы. На полотне длиной три метра рядом сидят Диего Ривера, Хаим Сутин, Амедео Модильяни с Жанной Эбютерн, Моис Кислинг и он - Илья Эренбург

 

ПУТЬ В ТОТАЛИТАРТ

Когда в Париже осень злая

Меня по улицам несет

И злобный дождь, не умолкая,

Лицо ослепшее сечет,-

Как я грущу по русским зимам,

Каким навек недостижимым

Мне кажется и первый снег,

И санок окрыленный бег,

И над уснувшими домами

Чуть видный голубой дымок,

И в окнах робкий огонек,

Зажженный милыми руками,

Калитки скрип, собачий лай

И у огня горячий чай.

(И.Эренбург. 1912)

 Встреча Эренбурга с Луначарским во многом символична и полна мистических совпадений. Начать хотя бы с того, что Луначарского привел в «Ротонду» Д.П.Штеренберг - художник, представитель постфутуристического изобразительного искусства России, переходного от авангарда к «тихому искусству» середины 1920-х гг. Передалась ли «переходность» Штеренберга Эренбургу, и не с этого ли дня начался трансформационный переход Ильи от авангарда к тоталитарту – это предмет споров. Но благородная солидность Луначарского произвела сильное впечатление на трактирщика Либиона. Илья долго спорил с Луначарским об искусстве, а когда тот ушел, Либион заявил: «Я не думал, что у тебя есть порядочные знакомства. Этот господин — твой земляк? Он может тебе помочь стать на ноги...»

Кажется, и сам Илья ощущал в себе новые процессы, которые впоследствии и ознаменуются переходом к тоталитарту.

Авангард и тоталитарт: они - рядом, неотделимы. Даже внешне схожи, как ни упирайся, и смахивают на единое существо. Это и есть КЕНТАВР. Он застыл на разветвлении дорог, почесывая гриву и стуча копытом, пригорюнившись у камня с надписью: «Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – голову долой». По-русски говоря: «что в лоб, что по лбу».

Разумеется, переход одного течения в другое происходит у каждого творца по-разному. Эренбургу, кажется, глубоко запали в душу слова Ленина: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино». Да и сам Эренбург писал о том, что старался внести в прозу эстетику кинематографа. В книге «Материализация фантастики» (1927) Эренбург утверждал, что кино не только «условность реального», но и «реальность условного». «В кинематографии, - писал Эренбург, - трудно отделить технику от искусства. Каждое новое изображение рождает здесь эстетические теории».

Чем не логичное объяснение феномена переходности авангарда к тоталитарту и обратно?

Популярнейшее сегодня справочное издание - само о том не догадываясь - угадало философскую суть течения, всего лишь перечислив значения понятия «авангард»:

1)                 передовой отряд; части, находящиеся впереди основных сил армии или флота. Авангард французских войск наткнулся на разведку противника.

2)                 п е р е н. передовая часть в каком-либо общественном течении, направлении и т. п. КПСС называла себя авангардом рабочего класса. 

3)                 п е р е н. авангардистское искусство. Шагал был одним из виднейших представителей художественного авангарда

Просто и убедительно смотрится совмещение КПСС и Шагала в статье об одном и том же понятии.

От авангарда к тоталитарту - прямой путь, потому что авангард – идеология скрытого тоталитаризма («кто не с нами – то враг»). Авангардизм – тоталитаризм, пока опасающийся проявить свою сущность, пока еще стесняющийся, робкий, только проклюнувшийся, и потому примеряющий на себя множество ярких одежд, сотканных из многих «измов». В этих одеждах  авангард вертится перед зеркалом, и сам себе нравится.

Время течет неумолимо, авангард стареет и становится все более отвратительным. Однажды утром он наденет мундир, выйдет на улицу, сядет в персональное авто и отправится в Большой Каменный Дом, чтобы казнить и не миловать. Казни - месть авангарда за неудавшуюся попытку вечного существования, за растраченную молодость.

Для творческого человека – это еще и месть за то, что выбранный путь оказался либо тупиковым, либо с ним он сам не справился, либо же это путь завел его в полнейшее неверие, либо же он оказался просто мальчишеством. Авангардист горд  своим мальчишеством, когда он молод. Взрослея, ему все более неудобно за свой авангардизм, творец звереет и начинает казнить.  («Король: Не я виноват! - Хозяйка: А кто? - Король: Дядя! Он  так  же  вот  разговорится,  бывало,  с  кем  придется, наплетет о себе  с три  короба, а  потом ему  делается стыдно. И у него душа была тонкая, деликатная,  легко уязвимая.  И чтобы  потом не  мучиться,  он, бывало, возьмет да и отравит собеседника». Е.Шварц. «Обыкновенное чудо»).

Не все авангардисты мимикрируют в тоталитарт и маршируют в парадных колоннах. Не всем нравится ходить в ногу, но без этого наступит хаос. Тоталитарт достигает определенного уровня, когда всем окончательно надоест. Начинается война, как попытка удержать народ в узде. Затем - упадок и возрождение, и вновь - расцвет авангарда. Авангард начинается еще раньше, вместе с войной, пародируя ее. Авангард – пародия на войну, пародия на чувства и отношения. Затем колесо, со скрипом, начнет совершать еще одни оборот. И так – до тех пор, пока не сотрется колесо.

Илья трудно переживал переходный период от авангарда к тоталитарту, метался из Европы в Советскую Россию, и обратно, сочинял неприспособленные для чтения романы и душераздирающие статьи. В Берлине издавал вместе с Э.Лисицким журнал «Вещь» - «журнала с большой программой, призванный стать трибуной мирового авангарда» - в котором уже не скрывал расположение к светской власти. Эренбург замыслил немыслимое: под вывеской журнала объединить авангардистские художественные группировки в разных странах. Журнал издавался на русском, немецком и французском языках; вышло три номера.

Когда ему показалось, что все стороны авангарда им постигнуты в доскональности, Эренбург пишет манифест «А все-таки она вертится!», старательно отгоняя от себя мысль о том, что в этот момент думает Галилей, и окончательно решив, что гений, склонный к соглашательству, все равно остается гением.  Манифест – хвала конструктивизму - заявлял устами Эренбурга: «Новое искусство перестанет быть искусством», а изобретать авиадвигатели, оказывается, важнее, нежели писать маслом или сочинять метафизические системы.

Тогда многим казалось, что двадцатый век - великая культурная эпоха со своим неповторимым стилем. Оказалось, что модернистское искусство - явление одного порядка с тоталитарным деспотизмом, и является функцией тоталитарного общества.

Парадокс на пересечении времени и искусства: воспевавший конструктивную красоту эпохи, Эренбург склонял человечество к тоталитарту, кажется, даже не осознавая этого. Тоталитарт для него был лишь естественным продолжением авангарда!

А вот и цитаты: «Стремление к организации, к явности, к единому синтезу. Примитивизм, пристрастье к молодому, к раннему, к целине. Общее против индивидуального. Закон против прихоти. Следовательно, не уходя в рамки какой-либо секты, можно с уверенностью сказать, что на Западе новое искусство кровно сопряжено со строительством нового общества, будь то: социалистическое, коммунистическое или синдикалистское».

И еще: «3. Коллективизм. Синтетичность эмоций, образов, форм, ритма. Т. е. не интернациональное и демократическое, а антинациональное и антиаристократическое. Восприятие духовного аристократизма, эстетизма, избранничества, как скучной патологии. 4. Омоложение. Примитивизм, пожалуй, «барбаризация», если это слово применимо к современным американцам, т. е., при усовершенствовании всей материальной культуры, упрощение психологии. Отсюда бодрость и жизнерадостность, конец «изломам»... Борьба с загроможденностью не только психологической, но и философской. Разгром мозгов. Свежая струя идиотизма…».

А вот и финал-апофеоз: «В целом первенствует сознание, что правильно сконструированное искусство способно существовать лишь в разумно организованном обществе».

Тысячелетний авангард юности оборачивается Тысячелетним рейхом зрелости. Эренбург дал исчерпывающую картину утопизма, казарменного романтизма и попытки перестроить жизнь «по законам красоты».

Оправдывал ли он заранее грядущие ужасы? Нет, он всего лишь мечтал о хорошем. Но мечты обернулись предвидением. Оракул был прав, потому что у него не было иного выбора, как говорить правду. А разве Эренбург не прав, показав нам нас самих? 

 

РТУТНЫЕ РЕКИ

Описывая облик пост-революционного Маяковского, Эренбург писал, еле сдерживая ярость: «Теперешний облик Маяковского неубедителен, он даже может ввести в обман. Где прежний озорник в желтой кофте, апаш с подведенными глазами, обвертывавший шею огромным кумачевым платком? После революции, когда безумие стало повседневностью, Маяковский разгримировался и показался в новом виде. Глаза толпы ослепили его рассудочность и страсть к логике. А впрочем, не это ли современный бунт? Пожалуй, мир легче взорвать цифрами, нежели истошными воплями».

Авангард и тоталитарт – воды одного течения. Оно потому и называется «течение», что не стоит на месте, а перетекает. Но его особое свойство в том, что перетекает оно не как воды рек, а как ртуть: не меняя состава.

Пары этого течения ядовиты, и оно обожает золото: при соединении этих двух металлов золото растворяется в ртути. В самом авангардном романе на заре советской власти стал «Гиперболоид инженера Гарина» писателя А.Толстого, хорошего знакомца Эренбурга по Парижу. В романе герой вытягивает, как шприцем, кровь земли – ртутное золото, за которое люди убивали, и будут убивать, и здесь бессильны самые современные  средства демеркуризации, на манер лицемерной насквозь  толерантности.

Идея авангардизма выражены в метафорической форме трубки системы доктора Петерсона в рассказе Эренбурга «Тринадцать трубок», переходившей из рук в руки, прежде чем остаться у автора. Автор закончил рассказ собственной персоной, поставив себя выше всех и доверив себе самому подвести итог всему. Это – дело автора, но это еще и позиция.

«У Жюля не было терпения. Он хотел получить сразу обкуренную трубку, не  понимая, что обкуренная  трубка  столь же мало похожа на выставленные в витринах магазинов, как прожитая жизнь  на мечтания двадцатилетнего юноши».

И еще.

«Арестант номер 348  плел  кули из рогожи. Когда он сплетал десять кулей - он начинал  их расплетать, -  так приказал ему надзиратель. Из  одного вороха  он сплел тысячи и тысячи кулей».

В этом и есть суть жизни: повторение пройденного, но под другим названием. Таков и путь от авангардизма к тоталитарту и обратно, по мере ослабления последнего. Один куль за другим – и снова возврат к мотку бечевы, из которой предстоит связать новый куль. Авангардизм - переходящий красный вымпел – по мере использования приходит в негодный вид, но не исчезает. Ее почистит новое поколение самоуверенных юношей и девушек – и вот идея как новенькая: блестит, излагаемая молоденьким философом, неумело раскуривающим трубку; он только что прочитал «про Заратустру» и вообразил себя посланцем Страны Вечного Льда.

Позднейшая попытка возврата Эренбурга к авангарду – повесть «Оттепель». Можно сказать, что сам Эренбург эту «оттепель» и выдумал. Ртуть снова перетекла и приняла новую форму, не лишившись содержания.

Эренбург мучился осознанной раздвоенностью искусства всю жизнь, что заметно по его творчеству. Он так никогда и не  перестал быть авангардистом. Авангард – этот не всегда мучительно бьющиеся в агонии стихи, написанные в ритме утренней пьяной походки парижского бульвардье, детская мазня по холсту, выдаваемая за овеществленный поток сознания или судорожные всплески синкопированной музыки, отлично стимулирующей физиологические функции гипоталамуса.

Илья Эренбург – вселенский человек, Всепример пути сквозь время и пространство. Без конца, не упираясь в тупик – все время вперед.

Он и сейчас среди нас. Точнее - в нас самих.

 («Цитата»)

 

МАШИНА ВРЕМЕНИ ИЛЬИ ИЛЬФА, АВТОРА СМЕХА

 

ГОД 1920-Й (ЮМОР)

Смех — одна из реакций человека на смешное, проявление которой всем известно. В некоторых случаях смех может быть реакцией на нервное напряжение (нервный смех) или быть признаком психического расстройства. Особым проявлением эмоции является также т. н. «смех сквозь слезы». (Википедия)

 Революция, и тем более последовавшая за ней бело-красная Гражданская война, никак не способствовали развитию в человеке чувства юмора. Дореволюционный юмор был утрачен, и развеян вместе с прахом надежд на то, что «заграница нам поможет». В период братоубийственной войны народный юмор принял характер предсмертного сарказма, и едва ли мог согреть сердца, не говоря уж о телах.

Война закончилась, и наступила тишина. Оценив все, что с ним произошло за последний десяток лет, русский человек понял, что ничего не понял, и остается одно – забыться в веселом смехе. Наступил странный период отечественной литературы, когда жажда смеха приняла несколько болезненный характер, приближаясь по симптомам к посттравматической истерике. 

Где мог найти себя начинающий литератор в холодном и голодном 1920-м? Как ни странно – только в юмористическом издании. Так молодой Илья Ильф (Иехиел-Лейб Файнзильберг – прим. для антисемитов, чтоб не мучились со справочниками) оказался один на один с ревущей толпой, жаждавшей «юморка».

Устав от поисков юмора в надписях на стенах туалетов разрушенных гражданской войной железнодорожных вокзалов, человек вышел на площадь и потребовал у мальчишки-газетчика «чего-нибудь смешного». Спрос стал диктовать предложение, и вскоре число юмористических изданий превысило все мыслимые пределы. «Юморящих» газет насчитывались многие сотни, и даже этого было мало.

Журналы всё больше были получастные, кооперативные, принадлежавшие бубличным артелям, заводоуправлениям, заготконторам и кооперативам извозчиков. Время единомыслия еще не наступило, вода в советском болоте не поднялась настолько, чтобы подступить к горлу, и нам еще не было предложено заткнуться и хлебать тошнотворную муть из болота соцреализма. Лишь кое-где на листьях болотных лилий сидели соцреалистические лягушки и квакали хором.

За войну народ нарыдался по самое нехочу, и теперь хотел смеяться: отчаянно, до слез, до тошноты, до икоты, до потери сознания, и пусть даже до апоплексического удара. Еды не было никакой, но газетным юмором послереволюционная красная Россия обеспечила себя на долгие годы.  

Знал ли молодой очеркист, а ныне – автор юморесок Илья Ильф, на что подписался? Думаю, что да. Его талант оказался настолько глубок, что черпать из него можно было бы много и долгие годы. Судьба распорядилась иначе…

Но, тем не менее, работа редактором в юмористических журналах снабдила Ильфа бесценным опытом. 

Работать редактором юмористических изданий после революций и войн - это особый изыск разума, который трудно представить у обычного члена общества. Но ведь Ильф был необычен. Найти юмор в разрухе, что царила в экономике всей страны и в умах ее отдельных граждан – на это нужен особый глаз. Или это было от отчаяния?

Сейчас трудно сказать, откуда «пошел» Ильф – от отчаяния или же от душевной необходимости. Мне кажется, что у него и выхода иного не было, как укрыться от жизненных бурь за редким и слабым частоколом юмористики. Но в то же время это был подвиг – потому что шутить в те времена было все равно, что после приговора трибунала стоять, прижавшись спиной к облезлой кирпичной стене, и истошно кричать целящемуся в тебя из винтовок комендантскому взводу: «Господа, вы меня неправильно поняли!»

Название газеты, где Ильф работал относительно продолжительное время, и сейчас звучит актуально. Юмористический журнал «Синдетикон», в котором Ильф публиковал стихи под женским псевдонимом, сегодня превратился в библиографическую редкость. А когда-то без него не обходился завтрак ни одного уважающего себя одесского совслужа.

«Синдетикон» - это от греческого syndetikon, что значит «скрепляющее». А проще говоря - жидкий клей, первоначально изготовлявшийся из кишок и плавательного пузыря некоторых рыб. Название этого средства известно с конца позапрошлого века, а продается оно и поныне. В названии журнала обыгрывается его приставучий, как замазка, юмор.

Судя по заголовкам статей в «Синдетиконе», который мне с превеликим трудом удалось раздобыть не скажу где, редактору Илье Арнольдовичу Ильфу приходилось вертеться как ужу, наступая на собственную песню. «Грибков захотелось» (многочисленная семья рабочего на выходных собрала грибов, нажарила и отравилась до смерти), «Домаршировался» (комсомолец шел на демонстрацию, печатая шаг, и угодил в открытый канализационный люк), «Синие потрошки» (в столовую завода привозили вздутые туши скота, умершего естественной смертью), «Весенняя обострень» (по причине ревности, осложненной белой горячкой, гражданин N. ввалился в ресторан через зеркальную витрину), «Глыбоко тут!» (проверяя на спор глубину пруда в городском саду, двое приятелей утонули).

Мелкотемье, ясен день, не было Ильфу по душе, но и этот склочный заповедник он сумел превратить в полигон для игры мысли и проверки новых литературных приемов.

Что действительно нелегко найти у Ильфа – так это его публично высказанное мнение о женщинах, которых он уважал и, кажется, несколько побаивался. Что же касается мнения Ильфа о склонности женщин к юмору…. Тут лучше всего воспользоваться словами другого великого ерника и шутника – английского драматурга Оскара Уальда. В комедии «Женщина не стоящая внимания», устами лорда  Иллингворта, он заметил: «Женщины  стали  слишком остроумны. Ничто так не вредит роману, как чувство юмора в женщине». Нет ли Уальдов на генеалогическом древе Ильфа?

Илья Ильф не станет долго задерживаться в Одессе. Он уже не был в состоянии сдерживать свой талант, и тот влек его сам – дальше и дальше. В Москву!

Юмор – это спасение как для отдельно взятого индивида, так и для всей страны в целом. Вот почему всяких «Смехачей», «Бегемотов» и «Хохотунов» издавалось множество, а хороших авторов можно было пересчитать по пальцам. Тогда хороший юморист ценился не меньше, чем сегодня – центральный нападающий футбольного клуба высшей лиги. Их переманивали из других изданий, прельщая славой, гонораром и продпайком по категории научных работников. И если не было в журнале хорошего юмориста, это издание хирело и загибалось, исчезало в водовороте времени, сданное в макулатуру отцом семейства, который на вырученные деньги покупал себе еще «юмора» - другие газеты и журналы.

В отношении Ильфа уже тогда начал срабатывать «механизм вечности»: его покупали, сдавали в макулатуру – чтобы снова купить «новенькое». Это был вечный круговорот юмора в природе человеческого сознания. И неизменным элементом этого круговорота был сам Ильф. Он казался неистощимым – он таким и был.

 

ГОД 1923-Й (САТИРА)

Фельетон (фр. feuilleton, от feuille — «лист», «листок») — жанр художественно-публицистической литературы, высмеивающий порочные явления общественной жизни. Как это ни покажется ныне странным, фельетон когда-то имел вполне позитивную направленность. Сатирическую окраску он приобрел в новейшее время. (Википедия)

 В этот год Ильф приехал в Москву и стал сотрудником газеты «Гудок». Не кривите губы! Тогдашний «Гудок» - орган профсоюза работников железнодорожного транспорта – был настоящей кузницей литературных кадров: Олеша, Булгаков, Катаев… А теперь вот – Ильф.

Ильф писал материалы юмористического и сатирического характера — в основном фельетоны. Сакраментальная фраза из казенной биографии писателя: «Уже в обработке рабкоровских писем сказывалась склонность Ильфа к сатире». Фраза ничего не говорящая, если не разобраться в ней детально – слово за словом.

Фельетон – особый жанр газетной сатиры. Кто-то кропает стишки «об отдельных недостатках», кто-то разражается безразмерной, как носок на лавсане, передовицей в адрес непоименованных «врагов народа», кто-то невнятно морализаторствует, с ловкостью местечкового портного перелицовывая афоризмы из Ветхого завета и Эразма Роттердамского в трудовые призывы к Дню Сучильщицы. 

Ильф Ильф творил. Он написал фельетонов великое множество. Нет смысла заниматься цитированием – многие темы сейчас покажутся странными, если не вымученными, или просто фантастическими – вроде плохой работы общественной редакции стенгазеты пожарного депо «Из огня да в полымя». 

Ценность фельетонов Ильфа для сегодняшних журналистов и просто читателей – в их особом слоге. Местами издевательском, местами – лиричном, иногда – насмешливом, часто – сочувствующим. Ильф умел быть разным – он понимал людей, о которых писал. Ведь чаще всего от объектов его сатиры ничего не зависело: надо было менять не редакцию стенгазеты, а общественный строй.   

Работа фельетониста – вполне конкретна и определенна. Работа фельетониста - это даже не труд в общепринятом понимании, а спорт в самом его травматическом виде – боксе. Фельетонист знает, о ком пишет. И потому наносит удар прямо – в глаз, лоб или скулу – в зависимости от темперамента и умения подбирать для объекта сатиры обидные сравнения с насекомыми, эпидемическими болезнями и инквизитором Савонаролой.

Тот, о ком пишут, тоже в курсе фамилии, имени и отчества того, кто о нем пишет. «Объект» сатиры тоже не лыком шит, и за себя постоять умеет. «Объект» испытывает страстное желание использовать в качестве аргумента в споре пресс-папье, канцелярский стул (возможно, работы мастера Гамбса) и письменный донос в высшие инстанции.

Единственные, кто в восторге от творчества фельетониста – директора аптек, изготовители костылей и производители медицинского гипса. И еще – миллионы читателей, не мыслящих себе субботнюю газету без фельетона. Ради них идет фельетонист на плаху, жертвуя здоровьем и собственной индивидуальностью.

И это все был Ильф - нежный, ранимый, робкий…

 

ГОД 1925-Й («ИТАК, НАС ДВОЕ…»)

Дуэт (Duetto, Duo) - музыкальное сочинение для двух инструментов или двух голосов с инструментальным сопровождением. Каждая партия дуэта имеет самостоятельный характер. Форма инструментального дуэта обширнее, вокального - более простая. Вокальный Дуэт пишется как самостоятельный концертный номер или входит в состав вокально-инструментального сочинения, например оперы. (Википедия)

 В 1927 году с совместной работы над романом «Двенадцать стульев» началось творческое содружество Ильи Ильфа и Евгения Петрова (который также работал в газете «Гудок»). Впоследствии в соавторстве с Евгением Петровым был написан роман «Золотой теленок» (1931). 

Если Евгения Петрова можно было назвать оптимистом, то Илья Ильф был грустным, замкнутым и молчаливым пессимистом: «Очень трудно писать вдвоем. Надо думать, Гонкурам было легче. Все-таки они были братья. А мы даже не родственники. И даже различных национальностей: в то время, как один русский (загадочная славянская душа), другой – еврей (загадочная еврейская душа). Один здоров – другой болен. Больной выздоровел. Но тут у здорового вырвали зуб, и он так неистово страдает, будто у него вырвали не зуб, а ногу. Совершенно непонятно, как это мы пишем вдвоем…»

Да, Ильф пожертвовал собственной индивидуальностью, став «Ильфом-Петровым». Точнее – внес свой вклад в общее дело, которое без него все равно не состоялось бы. Творческий тандем «Ильф-Петров» сравним по степени изобретательности и словесной эквилибристики с неунывающими янки Энди Таккером и Джеффом Питерсом из рассказов О.Генри. А по степени воздействия на рост интеллекта трудовых масс – с бессмертным немецким философским дуэтом «Карл Маркс-Фридрих Энгельс». Отличие от последних заключалось в том, что их политэкономическую заумь приходилось с трудом запихивать в голову, тогда как цитаты из Ильфа – как наконечник меткой индейской стрелы - намертво застревали в мозгу с первого раза.    

Ильфа обожали литературные критики. Робкий и стеснительный Ильф пробуждал в них дикую ярость одним своим отрешенным видом. Но Ильф остался с нами навсегда, тогда как имена его критиков сохранились, наверное, только в протоколе  отделения милиции, что рядом с Домом литераторов - по делу «о разбитых вдребезги трех бутылках вина «Черные глаза».

Злоба литкритиков твердела на глазах, обращаясь в наждачный камень, о который затачивалось наполненное ядом перо: «Ильф и Петров повторяются; они исписались, и теперь тщатся вытащить из дальних пыльных углов своей памяти не раз слышанные шутки, и облечь их в новую форму, а это называется «конъюнктурничеством». Последнее 19-буквенное слово уникально, и звучит сегодня, как упражнение по русскому языку на экзамене для мигрантов, претендующих на получение должности работника метлы. Но в те притихшие от ужаса времена это слово походило на длинную мерзкую змею, выпущенную из склизкой ямы, обвившую человека, который бьется в ее толстых кольцах, задыхаясь, не в силах освободиться….

Ильф и в смертельно опасной ситуации пытался острить: «Это почему же нельзя пользоваться одной и той же шуткой? Вообразите  себе, что в филармонии дирижер обернется к набитому меломанами залу и заявит: «Прослушивание фортепьянной сонаты номер восемь Людвига Ван Бетховена, названной автором «Патетической», не состоится, потому что все присутствующие ее уже слышали». Юмор - та же музыка, поверьте…»

В середине 1930-х, путешествуя по «одноэтажной Америке», заглядывая в окна к американцам – исключительно с познавательными целями и добрыми намерениями - Ильф узнал имя Элвина Брукса Уайта. Уайт - ведущий эссеист и юморист престижнейшего литературного журнала «Нью-Йоркер», автор детских книг, недавно экранизированных - «Паутина Шарлотты» и «Стюарт Литтл». Ильф не преминул записать высказывание Уайта, которому – как оказывается – сам Ильф всю свою жизнь придерживался. Уайт писал: «Вот бесплатный совет каждому, кто хочет проникнуть в глубины юмора. Юмор можно распять на лабораторном столе, как лягушку, но в процессе расчленения он испустит дух, а то, что останется, представляет интерес, разве что, для патологоанатома, склонного к самолюбованию…»

Это и есть ответ всем критикам Ильфа.

Был в жизни Ильфа период, когда творческий дуэт перерос в трио: вместе с Катаевым они сочинили сценарий колхозной комедии «Богатая невеста». Это была дань времени, причем не самая халтурная из всех, что делались тогда. К тому же это было время, когда Катаев еще не написал «Уже написан Вертер». Приходилось отдавать партии право рулить штурвалом корабля своего юмористического  творчества.

Грешно над этим смеяться, а тем более – издеваться. У юмористов тоже были семьи, дети… Хочешь - не хочешь, а научишься смеяться хором. Тех же, кто срывался на разноголосье, «уводили со сцены» и весь их подвиг на поверку оказывался пшиком. Смелые и мужественные - те, кто писал так, «как надо», но при этом влюблял в себя всю страну, показывал чудеса таланта, и становился предметом ненависти со стороны завистников-«латунских».  

 

ГОД ∞-Й (ЧЕЛОВЕК НАВСЕГДА)

Вечность: означает свойство и состояние существа, безусловно не подлежащего времени, то есть не имеющего ни начала, ни продолжения, ни конца во времени, но содержащего зараз, в одном нераздельном акте, всю полноту своего бытия; такова вечность существа абсолютного. (Википедия)

 Процесс создания смеха Ильей Ильфом не кажется сложным. Окружающие его люди давали ему тему. Ильф облекал тему в Слово. Затем Ильф отдавал Слово людям. Так создавалось обманчивое впечатление простоты. Казалось, что это не Человек, а Люди придумывают Смех. Людям казалось, что Смешное всегда было с ними, и они возмущались, когда кто-то робко заикался о своем авторстве. Людям казалось, что у них отнимают сокровенное: право на Смех. Народ не любит признавать чье-то индивидуальное право на народную шутку. Народу начинает казаться, что к нему, народу, кто-то залез в карман.

Ильф не обижался на читателей. Он был выше обид. Его интересовал процесс создания смеха.  Выпущенный на волю, смех интересовал его так же, как гончаровского немца-управляющего из села Верхлева, отправившего «в мир» своего сына Андрея Штольца – без прощаний и поцелуев, с одним лишь рекомендательным письмом и пожеланием держаться подальше от «обломовых».

Вырвавшийся на волю смех – вечен. Имя Ильфа и его товарища все меньше упоминают на страницах газет и тем более – на телевидении. О радио умолчу: редактор не пропустит мои грубые слова.

Да, всё еще многие знают «12 стульев» и «Золотого теленка», кое-кто – «Одноэтажную Америку», и уж совсем незначительно число тех, кто читал историю о том, «Как создавался Робинзон». 

Значит, у грядущего поколения читателей встреча с Ильфом – еще впереди. Они – счастливые, потому что прочтут его впервые. Хочется надеяться…

…………………………………………………………………………………..............................................

Туберкулез – самая подлая болезнь из самых подлых. Туберкулез выжимает человека как губку, заставляя его ежедневно - под собственный надрывный кашель - ощущать отслоение души от тела… Ильф ушел, не успев встретить свое сорокалетие.

Но что такое сорок лет по сравнению с вечностью, в которой он пребывает? Ничто.

Адрес его тела: Новодевичье кладбище, 2-23.

Адрес его души: в каждом из нас…

 («Цитата»)

 

ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ МАЯКОВСКИЙ

КАК ФУТУРИСТИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ «ВРЕМЕНИ-ПРОСТРАНСТВА»

 

«Этим манифестом мы учреждаем сегодня Футуризм, потому что хотим освободить нашу землю от зловонной гангрены профессоров, археологов, краснобаев и антикваров. …Мы не желаем иметь с прошлым ничего общего, мы, молодые и сильные футуристы!.. Пусть же они придут, веселые поджигатели с испачканными сажей пальцами!.. Искусство, по существу, не может быть ничем иным, кроме как насилием, жестокостью и несправедливостью... Гордо расправив плечи, мы стоим на вершине мира и вновь бросаем вызов звездам! У вас есть возражения?»

Филиппо Томмазо Маринетти. «Манифест футуризма», 1909 г. 

 

Заколите всех телят

аппетиты утолять

изрубите дерева

на колючие дрова

иссушите речек воды

под рукой и далеке

требушите неба своды

разъяренном гопаке

загасите все огни

ясным радостям сродни

потрошите неба своды

озверевшие народы!

Давид Бурлюк. «Приказ», 1911 г.

 

«У футуристов лица самых обыкновенных вырожденцев и костюмы футуристов, - все эти красные пиджаки - украдены у фокусников, и клейма на их лицах заимствованы у элементов уголовных».

«Киевская мысль», 1914 г.

 

ОТКУДА ВЫ, МАЯКОВСКИЙ?

Футуризм родился как надискусство, предназначенное преобразить мир.

Владимир Владимирович Маяковский появился на свет футуристом - как любой провинциал, вынужденный проектировать собственную жизнь в зависимости от обстоятельств.

 

Мама!

Ваш сын прекрасно болен!

Мама!

У него пожар сердца.

Скажите сестрам, Люде и Оле,-

ему уже некуда деться.

(«Облако в штанах»)

 

Снаружи на ВВМ давили экзогенные процессы российской глухомани, располагавшей к индивидуальному сумасшествию в объятиях разъедающей скуки: выветривание мозгов, эрозия разума, накопление собственных жировых осадков, с последующим диагенезом в результате посмертного окоченения и скромными похоронами в кругу сонноглазых детей, нетерпеливо посматривающих на алкогольный поминальный стол.

 

Через час отсюда в чистый переулок

вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,

а я вам открыл столько стихов шкатулок,

я - бесценных слов мот и транжир.

(«Нате»)

 

Изнутри ВВМ разрывали эндогенные силы, причины которых он понять не мог. Одно ясно: причины эти не имели никакого  отношения к физиологическим аспектам функционирования провинциального организма. Эндогенные процессы в организме ВВМ сродни процессам геологического порядка, связанным с энергией, возникающей в недрах Земли: тектоническим  подвижкам, магматизму, метаморфизму, гидротермальным явлениями и – апофеоз всего – сейсмической активности.

Футуризм ВВМ успешно развивался и трансформировался в зародышевое состояние, когда решился вырвать корни из аграрной дыры, которой тогда была вся Россия, и - в Город, где расти ввысь: 

 

По мостовой

моей души изъезженной

шаги помешанных

вьют жестких фраз пяты.

Где города

повешены

и в петле облака

застыли

башен

кривые выи -

иду

один рыдать,

что перекрестком

распяты

городовые.

(«Я»)

 

Остаться на месте - значит поставить крест на желании думать. Движение в Город – следующая стадия персонального футуризма ВВМ. Если рассматривать это движение с точки зрения сегодняшнего времени «ползучего футуризма», тогда в телесериале о бредящей карьерой топ-модели провинциальной девице больше футуризма, чем во всех «палехских» кинокартинках Михалковых, Бондарчуков и пр., занятых поисками будущего в прошлом, и завязших по пояс в собственном  продукте жизнедеятельности, не годным даже на саманные постройки.

Самые футуристично настроенные ниспровергатели и ломатели выходят из глухомани – равно как диктаторы и военачальники. Природа ограниченности мира, в котором родился ВВМ, заставила его фантазировать и раздвигать границы мира МЫСЛЕННО, напрягая мозг и воображение. Воображаемые преграды рушились и падали к его ногам. Покорив собственное внутреннее пространство, провинциал с воображением жаждал перейти грань между воображаемым и реальностью – путем ГРОМОГЛАСНОГО ОБЪЯВЛЕНИЯ ВОЙНЫ всему человечеству.

 

Я вам открою

словами

простыми, как мычанье

наши новые души

гудящие,

как фонарные дуги.

(«Владимир Маяковский»)

 

«Горлан» ВВМ не собирался бороться с миром втихаря. Бороться втихаря - удел тихопомешанных, загнавших Вселенную во внутричерепное пространство между лбом и затылком, и в уютном полумраке безумия наслаждающихся собственным величием.

Зато «горлану» все равно, чем заниматься.  У него есть барабан – собственное горло – и горлану по барабану, о чем именно барабанит горлан. К тому же, провинциальные горланы - особая категория человеческих особей. Ему в противоположность заносчивость городского жителя лишена наступательного смысла: городской рождается на свет без интуитивного понятия границ Вселенной, и ему незачем их раздвигать.

Нынешняя стадия развития интернет создала у городского жителя ложное представление о собственном всемогуществе, выражающемся в анонимном писке «аффтар жжет!», обращенном к создателям Вселенной. «Лорд Медвед» заменил медленно тупеющим горожанам Иоанна Крестителя.

Нынешний дефицит героев объясняется отсутствием необходимости раздвигать мир: телевидение и интернет раздвинули мир  до бесконечности, плодя миражи сознания и лишив человека необходимости ВООБРАЖАТЬ. Напрашивается печальный вывод, что готовое умереть человечество устало бредет к своему закономерному финалу.  

Футуризм ВВМ таков, что поэт предвидел и это, «делая» стихи:

 

Я

обсмеянный у сегодняшнего племени,

Как длинный

скабрезный анекдот,

вижу идущего через горы времени,

Которого не видит никто.

Где глаз людей обрывается куцо

Главой голодных орд

в терновом венце революций

грядет шестнадцатый год.

(«Облако в штанах»)

 

ВВМ торопится: футуризм не терпит медлительности. Потому ВВМ даже знаков препинания в черновиках не оставлял, а, принося стихи в редакцию, просил проставить в рукописи «значки». Сегодня каждый, родившийся в провинции, охвачен обманчивым ощущением, что «знает все» – благодаря поголовной интернетизации - без необходимости увидеть все своими глазами, пощупать, получить в зубы и дать сдачи. На смену ненавидимых футуристом ВВМ мещанам подросло поколение  скованных интернетом и слабых телом мещан-улиток в раковинах-домах «с подключением».

Для этих футуризм закончился. Наступило время плоского потребления за счет маленького, но регулярного, жалованья. Сегодня, как и во времена ВВМ, расплодились футуристы, лихо судящие о будущем, но не желающие его строить. Зачем думать, когда на любой вопрос у «Википедии» есть ответ? Даже если потребуется «реферат жизни», его можно «скачать». Нет необходимости мучаться в поисках ответа, путем проб и ошибок, отбора и отсеивания находить множество вариантов – и таким образом изощрить и измучить свой мозг, что он будет способен порождать самые невероятные идеи.

ВВМ с равным успехом мог бы стать военачальником или инженером – если бы направил свои старания и «возмущенный разум» в ином русле. Лишь музыкантом ему не суждено было стать: слух у него отсутствовал напрочь. Как видим, футуризм ВВМ во многом случаен, и основан только на том, что ему ВВМ подвернулись под руку книги, а не игрушечная сабля или модель парового двигателя.

 

ДОКРИЧАТЬСЯ ДО КИРПИЧА

ВВМ прибыл в Город – и словно оказался внутри гигантского механизма. Город произвел на ВВМ оглушающее воздействие. ВВМ сразу же полюбил и возненавидел Город. Любовь и ненависть к Городу - два истока, и две составляющие части футуризма ВВМ, две противоположности, два полюса, две разнонаправленные величины. А посередине – Он, мятущийся, бросающий строчки в зал, скрежещущий зубами, как зубьями победитовой шестерни. Поэт сам себя бросает на растерзание урбанизации, на площади посреди многоэтажных домов, в современном Городе отдающий себя средневековой казни путем разрывания конями.   

Прошу прощения за большую цитату. Но это – из Корнея Чуковского, кто лучше всех и на много лет вперед понял суть футуризма ВВМ:

«…город для него не восторг, не пьянящая радость, а распятие, голгофа, терновый венец, и каждое городское видение - для него словно гвоздь, забиваемый в сердце:

 

Кричу

Кирпичу,

Слов иступленных вонзаю кинжал

В неба распухшего мякоть.

(«Я»)

 

Хорош урбанист, певец города, - если город для него застенок, палачество!

 

Я одинок, как последний глаз

У идущего к слепым человека!

(«Я») 

 

Он ревел и крушил. В его футуристических стихах взрывалось железо и грохотали двигатели – не как деталь урбанистической  цивилизации, а как символы тупой механической силы, Молоха, перемалывающего человеческие чувства.

Его самый первый опыт в публичном стихосложении - «Багровый и белый отброшен и скомкан…» - готовый манифест беспредметного искусства в поэзии, через край брызжущий свободой, сшибающий с ног воинственной экспрессией и смертельно ранящий абсолютно понятной метафоричностью.

 

Багровый и белый отброшен и скомкан,

в зеленый бросали горстями дукаты,

а черным ладоням сбежавшихся окон

раздали горящие желтые карты».

(«Ночь»)

 

Корней Чуковский как никто понимал ВВМ.

Футуризм ВВМ – основан в первую очередь на ненависти провинциала к большому Городу. Это - бессознательная ненависть человека, родившегося вне городской цивилизации. Он понимает, что никогда в нее не впишется, и потому стремится «подмять ее под себя». ВВМ жаждет переделать Город ненавистью: если не по сути или внешне, то хотя бы в своем собственном сознании. В переделке он видит пафос вызова и сопротивление витавшей в воздухе идее о смерти искусства. Отказавшись от радикальной «анальной» эстетики Алексея Крученых и его морковки в петлице, поэт пошел своим путем, сочиняя внятные стихи, но вырядившись в желтую кофту.

Если Город для футуриста ВВМ – во многом метафора, то слушатель-критик – визуальный враждебный объект, объект творчества, подогревающий своей постной физиономией творческий запал поэта и его футуристическую рефлексию «отрицания». Поэт с гордостью описывает свой путь в творчестве «от деревенского дурачка до городского идиота».

ВВМ никогда не выходил за пределы собственного сознания. Он не покидал мира своих мыслей, там ему было удобно. Почему? Поэт страшился Города, он боялся Города – и отгораживался от него яростью и ненавистью, отмежевываясь заодно от всей прошлой культуры психиатрическим термином «некрофагия». 

 

И по камням острым, как глаза ораторов,

красавцы-отцы здоровых томов,

потащим мордами умных психиатров

и бросим за решетки сумасшедших домов!

 А сами сквозь город, иссохший как Онания,

с толпой фонарей желтолицых, как скопцы,

голодным самкам накормим желания,

поросшие шерстью красавцы-самцы!

(«Гимн здоровью»)

 Удивительно, но провинцию и деревню ВВМ осторожно и сознательно не трогал – словно их и не было. Он хотел забыть провинцию (желание каждого новообращенного горожанина), выкинуть из памяти детство, проведенное вдали от Города. Напоминание о провинции для поэта-футуриста – как пощечина. 

Трагедия футуризма ВВМ в том, что, вырвавшись из провинции, поэт так и не пришел в Город, остановившись посередине, замерев в своем сознании навсегда. Он сознательно гипертрофирует образ Города, преувеличивая пороки, рифмами заостряя углы до осязаемого состояния, оглушительным ритмом стиха стремясь «переорать» индустриальный рев Города.

Исток и проблема футуризма ВВМ в том, что поэт сознательно навязывает себя Городу – как любой провинциал, приехавший покорять столичные центры. В этом он, как ни возвеличивай его заслуги, ничем не отличается от прочих «покорителей». Городу ВВМ не нужен. Поэт понимает это – и бесится на людях. Футуризм бродит в атмосфере литературного скандала, дозревая под сознательно спровоцированный истерический протест публики. 

Так рождался футуризм ВВМ – на шершавых гранях безликих зданий, из которых высекаются искры, которыми ВВМ жаждал осветить путь себе – и тем, кого звал за собой.

Но сражение личного и общественного в сознании ВВМ порождало симбиоз энергичной митинговости и камерной лирики. Последнее – явный признак того, что провинциальная сентиментальность никогда не покидала ВВМ – при всех его футуристических замахах.

 Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

(«А вы могли бы?»)

 

ИЗМ-ТЕОЛОГИЯ ФУТУРИЗМА

Из всех увлечений человечества со времени обретения им зачатков сознания, футуризм как философия существования ближе всего к религии. Именно потому футуризм так быстро сумел врасти в прочие «измы» - коммунизм и фашизм – что эти модели общества напрямую воспитаны религиозным восприятием мира

Футуризм органично сплелся с коммунизмом – одной из разновидностей религиозного учения о нравственности – и превратил идейного анархофутуриста в политподкованного «комфута». Футуристы и ВВМ жаждали революции – как массового перформанса с участием всего мира, для чего даже образовали воображаемое «Правительство Земного Шара». Парадокс времени: фактически российский футуризм ВВМ родил зачатки глобализма – под вывеской антиглобализма.

День рождения футуризма - 20 февраля 1909: в парижской «Фигаро» появляется «Манифест футуризма» футуриста-националиста Филиппо Томмазо Маринетти. Манифест обращен к молодым деятелям искусства, и в нем отрицались все духовно-культурные ценности прошлого. Через несколько лет поэт-футурист ВВМ сформулирует это  так: «Я над всем, что сделано, ставлю «nihi» (ничто – лат.). ВВМ наполнил свои стихи «философией жизни» Анри Бергсона, утверждавшего, что ум способен постигать только все окостенелое и мертвое, а также самой нелепой из философий – анархизмом. Впрочем, от последней ВВМ взял самое броское – веселый живодерский задор.  

Футуризм, родившийся на благодатной плодоносящей идеями почве Италии, стал естественной частью итальянского фашизма – невнятной модели общества всеобщей справедливости, основанной на непогрешимости дуче, напитав фашизм множеством мыслей, которые не замедлил суетливо осуществить на практике все тот же неутомимый дуче.

Дальше – больше. Маринетти сам признается, что под его руководством футуристы вместе с вооруженными фашистами избивали рабочую демонстрацию в Милане в 1919 году. Футуризм, сочинивший миф о «культурном вырождении», становится официальным искусством при фашистском Stato forte (сильное государство – ит.яз.), которому по душе  культ агрессии и насилия, проповедуемый  футуристами. После утверждения дуче во власти, Маринетти заявит: «…пришествие к власти фашизма означает реализацию футуристической программы-минимум, выдвинутой сорок лет назад группой дерзкой молодежи».

Итальянские футуристы назвали фашизм воплощением своих идеалов. ВВМ приветствовал Октябрьскую революцию как разрушение старого мира и шаг к новому будущему – дальше и дальше… На российской почве коммунизм обратился  «будетлянским фашизмом».

Футуризм идеально сросся с коммунизмом и фашизмом, углубив философскую суть этих околофутуристических направлений, а также изрядно облагородив внешние признаки и практику этих течений. Фашисты распевали: «Дрожат одряхлевшие кости, когда мы по миру идем». В смысле последующей немецкой практики фашизма, футуризм Освенцима несомненен.

А пока футуризм делал робкие шаги, пытаясь осмыслить самое себя путем публичного издевательства над «общественным вкусом» - понятием, от которого ВВМ тошнило прямо на его оскорбительно-желтую «кофту фата»: 

 Пусть земля кричит, в покое обабившись:

«Ты зеленые весны идешь насиловать!»

Я брошу солнцу, нагло осклабившись:

«На глади асфальта мне хорошо грассировать!»

(«Кофта фата»)

 Не кто иной, как Давид Бурлюк привел ВВМ к поэзии Эмиля Верхарна, Артюра Рембо и Шарля Бодлера, о коих ВВМ – несмотря на весь свой первобытный футуризм – тогда и понятия не имел. Окончательно поэзию ВВМ сформировал вольный стиль единственного великого американского поэта Уолта Уитмена – размашистый, запутанный и болезненный, как малярийная дельта Миссисипи.

Кто-то говорил, что футуристическая «лесенка» ВВМ идет от Уитмена. Другие настаивали, что «ломать строчки» - верный путь к увеличению построчного гонорара. Но если исходить из религиозной сути самого футуризма, прав тот, кто связывает стих Маяковского с восьмигласием Литургии – главнейшего христианского богослужения. Словесная часть Литургии изнамеренно облечена в напевно-мелодическую форму (вспомните антифональное пение и евхаристическую молитву). Футуризм самой Литургии заключается в изображении небесных сил в их великом и страшном служении, о чем поется в Херувимской песне: «Мы, херувимов тайно изображающие…».

На словах ВВМ религию презирал, и его атеистически-футуристические радения на слух верующего дики и святотатны. Лишив слово сакральности, истинную религиозную прочувствованность своего футуризма ВВМ скрывал под тоннами лексического камуфляжа:  

 Я, воспевающий машину и Англию,

может быть, просто,

в самом обыкновенном Евангелии

тринадцатый апостол.

И когда мой голос

похабно ухает -

от часа к часу,

целые сутки,

может быть, Иисус Христос нюхает

моей души незабудки.

(«Облако в штанах»)

 Здесь футуристическая отрешенность ВВМ как волнорез рассекла «мещанское» чувство: стихи являются реакцией на безответную любовь к Маше Денисовой. Когда цензура не пропустила кощунственное первоначальное название «Тринадцатый апостол», ВВМ от злости переиначил его на «Облако в штанах».

Сам себя ВВМ от богов не отличал, искренне уверовав в собственное величие и предназначение.

Полнее всего мятущееся сознание религиозного футуриста ВВМ раскроют слова Иоанна Златоуста: «Ничто так не возвышает душу, ничто так не окрыляет ее, не удаляет от земли, не освобождает от телесных уз, не наставляет в философии и не помогает достигать полного презрения к житейским предметам, как согласная мелодия и управляемое ритмом божественное песнопение».

Громогласная манера чтения и оригинальные артистические способности поставили его несомненным лидером публичных выступлений футуристов начала XX века. ВВМ плодил строки, достойные изгнанного из Города Парижа Франсуа Вийона. Его футуризм близок декадансу Поля Мари Верлена, начитавшегося на ночь богоборческих творений Фридриха Ницше, и для которого утренний городской рассвет превращается в сумерки разума. 

 Но ги-

бель фонарей,

царей

в короне газа,

для глаза

сделала больней

враждующий букет бульварных проституток.

И жуток

шуток

клюющий смех…

(«Утро»)

 Городу не нужен ВВМ. А он жаждет пробиться в Город, быть понятым. И в «благодарность» вывернуть Город наизнанку, освежевать обывателей и скроить новый тип людей. В трудах своих ВВМ выходит из себя, но наталкивается на равнодушие и впадает в ярость.

В этом – еще одна особенность футуризма: настойчивое желание переделать «под себя» Город и его людей. Поэт прекрасно понимает, что сегодня это сотворить не удастся. И потому сознательно создает мифический образ Будущего - явно недостижимого, обреченного на неприятие, нарочито непознаваемого и непонятного, сознательно сконструированного под неприятие и даже отвращение.

Таким образом, футурист в лице ВВМ добивается главного: он заранее обрекает себя на «непонятость», а потому может рассчитывать на то, что его можно толковать, словно Писание, в любую сторону. Футуризм – притягателен мистически-мутной неясностью, как снежный человек, Атлантида, НЛО, Несси, Шамбала, олгой-хорхой, мокеле-мбембе, полтергейст,  чупакабра и просто дымка над болотом. Но он - еще не Господь Всевышний, с его заведомо сконструированной непознаваемостью. 

ВВМ ненавидит Город. А «ненависть» по-английски «НАТЕ»:

Все вы на бабочку поэтиного сердца

взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.

Толпа озвереет, будет тереться,

ощетинит ножки стоглавая вошь.

(«Нате»)

 Любая попытка осуществить на практике футуризм обращается кроваво-вульгарной материализацией бога и примитивным овеществлением заповедей из Писания. Закономерен вывод: футуризм ВВМ – все, что несбыточно. Футуристический проект «времени-пространства» существует исключительно в голове его создателя – точно так же, как нежизненные и чисто умозрительные универсальный язык и «законы времени» Велимира Хлебникова. 

Но футуризм ВВМ – это его боль и проклятие, постоянная внутренняя борьба. Отсюда - состояние раздвоенности: с одной стороны – прославление того, во что веришь; с другой – понимание, что попытка осуществления футуризма на практике даже путем декоративной деструкции и частичного фрагментирования означает катастрофу. Далее следует отказ от идеи и ниспровержение идолов, а значит – и самого ВВМ.

История с Бриками – угар футуризма, его гангрена и гниение. Поначалу поэт не принюхивался, и с упоением творил, извлекая образы и слова, взбегая вверх по стихотворной лесенке. Но однажды он замер, заколебался, сделал неуверенный шаг, оступился и покатился вниз.

Это заметили многие. Кто-то промолчал, потому что зависел от его денег и славы. Кому-то нужен был «агитатор, горлан, главарь», осязаемый идол поколения практического футуризма - коммунизма. 

 Я хочу быть понят родной страной,

а не буду понят —

что ж?!

По родной стране

пройду стороной,

как проходит

косой дождь.

(Из американского цикла)

 

ДАЛЬШЕ И «ДАЛШЕ»

Старое - хорошо забытое новое. Наше время – время «ползучего футуризма», удобно устроившегося в обществе как червь в яблоке, и питающегося заказами на рекламные кампании.

Футуризм ВВМ - циклическое явление, которое повторяется с периодичностью всплесков социальной активности при появлении могучей личности, способной ускорить время – но лишь на время. Время быстро исправляет ошибки новогероев, растягивая на дыбе дат и событий тех, кто пытался форсировать вселенскую волю, сфокусировав на отдельной личности космические проблемы. Под грузом нерешаемых проблем отдельная личность быстро ломается, выходит из строя, идет в разгон и, оторвавшись от станины буден, несется очертя голову в направлении, которое называет «вперед», хотя это всегда «назад».

Всплески интереса к Маяковскому случаются периодично. В его футуризме ищут новые идеи – и даже иногда находят.

Самый яркий во всех отношениях пример «нового футуризма», освященного именем ВВМ – путешествие американской арт-группы «Веселых проказников», словно вышедших из колонии футуристов «Гилея» в имении Давида Бурлюка, описанное в документальном хиппистском романе Тома Вулфа  «Электропрохладительный кислотный тест». Как и ВВМ, «проказники» вышли из провинции, но не покидали ее, поскольку Америка – это и есть одна большая деревня:

 Возьми

 

      разбольшущий

 

                             дом в Нью-Йорке,

 

взгляни

 

       насквозь

 

               на зданье на то.

 

Увидишь - 

 

          старейшие

 

                   норки да каморки - 

 

совсем

 

      дооктябрьский

 

                   Елец аль Конотоп.

(«Небоскреб в разрезе»)

Зачатый в наркотическом кислотном угаре полных неумех, «новый футуризм» кое-как разгорелся, достиг пика веселья, пока не впал в состояние постнаркотической ломки и погиб в корчах, доведенный до логического конца. Лозунгом «Веселых проказников» было «ничтонизачемнидлякогонипочему». Поклонники Кена Кизи, Аллена Гинзберга, Грегори Корсо и ВВМ, «Веселые проказники» путешествовали на школьном автобусе (символ детской природы футуризма), раскрашенном в традициях плакатного футуризма. На нем они написали слово «Далше». Заметив ошибку – не стали исправлять, потому что ВСЕ ОШИБКА, НИЧТО НЕ ПРАВИЛЬНО.

Футуризм ВВМ не умер. Он лишь задавлен нанотехнологиями – последней дорогой игрушкой власть имущих. Нанотехнологии по сути означают миниатюризацию, направленную на решение главной задачи: замене мозгов наночипом - прежде чем человечество испустит дух.

Случилось страшное: стихи стали явью. Поэзия «дальше», по давнему выражению ВВМ, должна была «подхлестывать революционную практику». Но если поэты начинают управлять миром – миру приходит конец. Среди менеджеров процент поэтов велик, но пишущих стихи – незаметные единицы. Почему так случилось, и виноват ли ВВМ? Какой же надо обладать лютой провинциальной ненавистью к Городу и человеку, чтобы обменять бессмертную душу на нейрокомпьютер?

Футуризм ВВМ – молод, живет вне времени, скроен из будущего. Старость в его стихах – отвратительна. Но время идет, и Маяковское «Дальше» превращается в «проказное» «Далше». Одна выпавшая буква превратила идею футуризма в практический фарс. Коммунизм и фашизм оказались такими же «Далше», как и футуризм.

 И когда мое количество лет

выпляшет до конца -

миллионом кровинок устелется след

к дому моего отца.

(«Облако в штанах»)

 ВВМ умер, оставшись в нашей памяти главой антигородской секты футуристов. Футуризм убил сам себя, осуществившись на практике. Любая глобальная идея хороша, пока она обитает в мозгу или в виде стихов. Любая попытка осуществить глобальную идею футуризма, вызревшую в  разгоряченном рифмами мозгу, приводит к тоталитаризму и самоубийству человека – коллективному или индивидуальному.

Так неужели футуризм и фашизм – не только начинаются на одну букву,  заносчиво подбоченившуюся, как дуче Муссолини, но суть равноценны? И неужели в осознании этой истины кроется разгадка гибели поэта? Старый футурист – это уже что-то отвратительное. В 1914 году эгофутурист Иван Игнатьев перерезал себе горло после свадьбы, превратив собственную смерть в поэтический «праздник». «Беспричинные самоубийства, - грустно заметил Корней Чуковский, - таково новейшее открытие нашей современной словесности». С ним соглашался Виктор Шкловский: «Вещи умерли, мы потеряли ощущение мира, мы подобны скрипачу, который перестал ощущать смычок и струны. Мы не любим наших домов и наших платьев, легко расстаемся с жизнью, которую не ощущаем».

ВВМ долго ждал, прежде чем убедился, что его идеи начинают осуществляться  на практике. Он предпочел пустить себе пулю в сердце, чем наблюдать, как поэтические образы принимают зримые формы.

 * * *

 Что было потом – несущественно. По словам Бориса Пастернака, «Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он неповинен».

Жизнь и смерть Владимира Владимировича Маяковского – это и есть самый яркий акт его персонального футуризма.

 («Цитата»)

 

ПИСАТЕЛЬ ПЕЧАЛЬНОГО ОБРАЗА

 

Пока сволочь есть в жизни, я ее в художественном произведении не амнистирую.

В. Маяковский. 1928.

 

Только подонки литературы могут создавать подобные «произведения»…

Доклад А. Жданова о журналах «3везда» и «Ленинград». 1946.

 

По своему творчеству произведения Зощенко – юмор над человеком, как у Задорнова, только короче.   

Реферат студентки филфака МГУ. 2006.

 

Малоизвестное утверждение академика Льва Ландау: «Даже самый секретный физик, описывавший невидимые глазу микрочастицы, оставался в жизни более открытым человеком, чем литератор Зощенко, описывавший предметы несравненно более крупные – людей». 

Внимательно читая произведения Зощенко (под «внимательно» я понимаю «вдумчиво и напряженно»), через некоторое время начинаешь ощущать чувство обиды. То ли это говорит в нас тот самый «скрытый мещанин», которого узрел в каждом из нас многострадальный Пантелеймон Романов, то ли коробит авторская заносчивость. Эта заносчивость едва заметна, так как обитает на уровне самых тонких ощущений. Предмету авторского сарказма она недоступна. Из-за чего этот самый «предмет» с гоготом потребляет зощенковские издевки, принимая их за «шутки юмора».

Авторская заносчивость станет очевидной тому, что решится пойти дальше, и осмелится забыть на  время о юморе, и представить все происходящее как драму. Это легко: прочитайте рассказ (например, «Баню»), закройте глаза и мысленно проиграйте про себя действие еще раз так – в качестве одного из персонажей.  

Вам стало неудобно? Вы ощущаете на себе презрительный взгляд автора? Да, вам неймется, и это не потому, что по сюжету – вы голый, и стыдливо прикрываетесь помятой оцинкованной шайкой (женщинам  предлагаются полотенце и мочалка).

Нет, вас коробит от того, что автор – единственный одетый в банном пространстве.

В этом и есть секрет Зощенко, как уникального литературного явления: говорить языком персонажа, при этом всегда возвышаясь над ним. И всегда – грустный итог одной фразой («Какая баня? Обыкновенная. Которая в гривенник»).

Зощенко мучился ипохондрией. Отчаянная попытка доктора прописать пациенту чтение собственных рассказов в качестве ratio ultima – крайней меры – спровоцировало лишь саркастическую улыбку на зеленоватого цвета лице Зощенко (следствие газовой атаки в Первую мировую войну).

Всем своим видом он напоминал современникам мужской вариант персонажа гравюры Гюстава Доре «Меланхолия»: тоскливый, рассеянный, безвольный. Тем самым подтверждая мысль Аристотеля: «Все воистину выдающиеся люди, отличившиеся в философии или в политике, в поэзии или в искусстве – меланхолики». Соединяя идею Аристотеля с учением Платона о «божественном неистовстве», неоплатоники выводят абсолютно новое понятие «меланхолической одержимости» - состояния, в котором творит гений. По Агриппе, теория творящего гения заключается в «меланхолической одержимости делать человека способным приблизиться к познанию и высшей истины». И тут же Агриппа предлагает три степени познания: I -искусство; II - наука; III - теология. Искусство, как высшая духовная субстанция поставлена на первое место, что неудивительно.

Туманная облачность теорий древних заполнила личность Зощенко и обрела одно из своих телесных воплощений. «Кручинный суть» - высокопарно, но очень по-русски, отозвался бы о Зощенко поэт-славянофил Николай Языков, знакомец Пушкина и сам жертва описанного Александром Сергеевичем «сплина», сиречь - хандры.   

Корней Чуковский - мистически-точный в своей наблюдательности - оставивший потомкам самые мудрые воспоминания о Зощенко, как личности, «метавшейся между «угрюмством» и смехом» - заметил: «Странно было видеть, что этой дивной способностью властно заставлять своих ближних смеяться наделен такой печальный человек».

 

УЛИЦА ЗОЩЕНКО РОССИ

Эпохальная английская группа «Битлз» записала лучший альбом всех времен – «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Перца». На обложке альбома – шесть десятков известных личностей. Ни об одном из них в песнях альбома нет ни слова: люди отделены от искусства, даже если это люди искусства. 

Художник Илья Глазунов написал серию картин размером от 250х500 до 300х800, на коих изображены - тесно скучившись и налезая друг на друга - сотни исторических личностей, в разной степени оказавших воздействие на историю страны: «Вечная Россия», «Великий эксперимент», «Мистерия ХХ века» и др. Точная стоимость картин в художественном плане и в долл. США обсуждается.

В течение своей творческой жизни, писатель Михаил Зощенко создал множество человеческих образов, каждый из которых – как бы отвратителен он ни был - бесценен, потому что вечен, как война умных с глупыми.  И это вопрос не обсуждается.

О Зощенко написано много, хотя в книгах повторяются одни и те же зарисовки, оставленные современниками писателя. Хочешь – не хочешь, а придется таки привести один известный эпизод. 

«Граждане! Осторожно! Трамвай отправляется. Следующая остановка - улица Зощенко Росси!» Так в 1920-х годах регулярно – и намеренно - оговаривался веселый ленинградский кондуктор, когда вагон приближался к улице Зодчего Росси. Оговаривался потому, что фамилия писателя была у всех на устах.

Всем нравились его рассказы. Все смеялись над  глуповатыми, хитроватыми, нагловатыми и мерзопакостными персонажами его творений.

Каждый рассказ – как пуля, выпущенная из ружья. Каждый раз – точное попадание в цель. Но…

Каждая пуля словно уходит в песок. В ответ на выстрел-рассказ – ни предсмертных проклятий, ни даже вскрика легко раненого. 

Создается впечатление, что объекты – инопланетяне, и речь идет не о гражданах Земли, а о каких-то экстратеррестриальных субъектах, которые прячутся среди нас. Они не желают подавать вида, что узнали себя в персонажах рассказов, чтобы не выдать тем самым свое тайное присутствие.

Приняв эту теорию – в сильно облегченном виде, разумеется - мы с облегчением вздыхаем и снова радостно смеемся над похождениями пришельцев среди нас – в изложении Зощенко.

Не менее загадочен и другой феномен Зощенко: в сущности, всё множество персонажей рассказов писателя - это один и тот же персонаж, раздробленный и размноженный. Он напоминает ксерокопии, где к одному и тому же лицу чья-то шаловливая рука пририсовала усы и бороду, как на уличном плакате.

Кстати, «уличность» творчества Зощенко столь же очевидна, как вращение Земли. Он писал об улице и для улицы. Трудно требовать от улицы уважения, не то что бы любви.

Почему так? Да потому, что как бы внешне не различались герои, они говорили на одном языке, исторгая дикие словесные конструкции, рожденные мозгом без образования и культуры, но зато алчущего приобщения к ценностям человечества и равному месту «среди всех».

«Я почти ничего не искажаю, - словно бы оправдывался Зощенко. - Я пишу на том языке, на котором сейчас говорит и думает улица. Я сделал это не ради курьезов и не для того, чтобы точнее копировать нашу жизнь. Я сделал это для того, чтобы заполнить хотя бы временно тот колоссальный разрыв, который произошел между литературой и улицей».

Так Зощенко сам подготовил могилу – задолго до физической смерти. Такова судьба настоящего человека искусства: в творческом угаре не заметить яму, вырытую собственными руками…

 

НЕ ТРОЖЬ КУРУ!

Надрывное слово «черствость» - ныне забытое, и используемое исключительно в отношении хлебного батона – было близко Зощенко. Он понимал его суть лучше любого другого. И уж явно лучше своих слушателей и читателей. Даже всеведущий Чуковский вынужденно признался: «Это слово черствость запомнилось мне, так как в устах Зощенко было для меня неожиданным». Уж если сам Чуковский удивлялся, что говорить о прочих…

Однако, нашлись те, кто понял, как больно ранит перо Зощенко. Ощутив на себе, каким  мучительным может быть рана от вонзающегося в мещанскую плоть пера – раздваивающегося, с поворотом!

Персонажи с сопением раздвинули книжные переплеты, вылезли наружу и бросились в атаку.

 «Товарищ, где вы видели такой омерзительный быт? И такие скотские нравы? - орал один из них, некий критик, подловивший Зощенко на улице. - Теперь, когда моральный уровень…». Что было далее – не лишне напомнить даже тем, кто знает.

Прямо посреди Литейного проспекта к ногам Зощенко упала обезглавленная, тощая курица. И тотчас из форточки четвертого этажа ближайшего дома высунулся человек с безумными от ужаса глазами: «Не трожьте мою куру! Моя кура!» Литератор решил посторожить курицу. Наконец, человек выскочил из подворотни, поднял добычу и ушел, не поблагодарив. И тут на Зощенко налетел истинный владелец курицы, уверенный, что похититель - именно они. Едва отбившись, Зощенко обратился к критику: «Теперь, я думаю, вы сами увидели…»

«В голосе его не было ни торжества, ни злорадства. Лицо у него странно потемнело, и походка стала похожа на чаплинскую — трудная и грустная походка обиженного жизнью человека», с болью пишет Чуковский.

Зощенко видел насквозь душу человека. Еще отчетливее были заметны для него затемнения в душе, в просторечии известные как «чернота». Он ненавидел примитив до исступления. Создавая свои зарисовки, он походил на мастера-зеркальщика. Каждый рассказ, обращенный к «уважаемым гражданам», это – зеркало.  Возможно, он надеялся, что зрелище собственного примитива перевоспитает человека.

Но постепенно понял, что обыватель обожает смотреть на себя со стороны. Он, обыватель, вне себя от восторга, вслушиваясь и вчитываясь в «Зощенку». Для него, обывателя, этот процесс сродни любовному обнюхиванию собственных подмышек или пальца, после того, как он побывал… Ну, сами знаете, где. 

Сколь же мучительным было для Зощенко окончательное осознание того, что приматы, сколь долго бы они ни глазели на свое отражение, не в силах осознать свои недостатки, а способны лишь на ужимки и сладострастные извивы с задиранием ноги за шею?

Именно так – после осознания очевидного факта неспособности человекоподобных узреть свое отражение в рассказах-зеркалах – и родилась идея «Приключений обезьяны». Пусть все упроститься до схемы детского рассказа! Пусть метафорический образ обезьяны обретет реальную плоть. Пусть человекоподобное уставится на человекоподобное – из повести-зеркала.

Известная со времен Эзопа (а также Лафонтена и Крылова – как адаптаторов) басня о зеркале и обезьяне («Мартышка, в Зеркале увидя образ свой. тихохонько Медведя толк ногой: «Смотри-ка», говорит: «кум милый мой! Что это там за рожа?») в творчестве Зощенко преломляется самым трагическим образом.

«Обезьянья» тема появилась в творчестве Зощенко давно. Еще в 1925 году – задолго до «Приключений обезьяны», он написал рассказ «Обезьяний язык» о канцелярите – чиновничьей речи. Кажется, что автора так и корежило, когда он сочинял диалог двух несчастных граждан на собрании. Прошу прощения за пространную цитату:

 — Вот вы, товарищ, небось не одобряете эти пленарные заседания... А мне как-то они ближе. Все как-то, знаете ли, выходит в них минимально по существу дня... Хотя я, прямо скажу, последнее время отношусь довольно перманентно к этим собраниям. Так, знаете ли, индустрия из пустого в порожнее.

— Не всегда это, — возразил первый. — Если, конечно, посмотреть с точки зрения. Вступить, так сказать, на точку зрения и оттеда, с точки зрения, то — да индустрия конкретно.

— Конкретно фактически, — строго поправил второй.

— Пожалуй, — согласился собеседник. — Это я тоже допущаю. Конкретно фактически. Хотя как когда...

— Всегда, — коротко отрезал второй.

… Оратор простер руки вперед и начал речь.

И когда он произносил надменные слова с иностранным, туманным значением, соседи мои сурово кивали головами.

Трудно, товарищи, говорить по-русски!

 Да простят меня читатели и редакторы за самоцитирование, но я не в силах удержаться, чтобы не привести еще одну цитату – из собственной статьи в «Литературной газете» (2008 г.). Статья «Продуцируя креатуру» была посвящена была чиновничьему языку – чиноязу, как я его назвал: «Позаимствовав у естественного языка фонетику и графику в почти нетронутом виде, чинояз подверг мучительной пытке морфологию и синтаксис. Отсюда любовь чиновников к иноземным терминам, которые они используют, не осознавая из смысл, искренне полагая, что «простолюдины» должны благоговеть при одном лишь звуке  магических словесных конструкций: «Нет резонных причин продуцировать креатуру коррупционности…» «Предмет дискуссии довольно-таки дуально персонифицирован…» «Он был интегрирован, как составная часть консолидированного подхода…» «Интенции постиндустриального общества совпадают с его  консюмерным имиджем…».

Символическая связь времен стала очевидной. Туповатые наглецы из рассказов Зощенко подросли, вошли во вкус власти, пройдя суровую школу номенклатуры, а ныне высокомерно обучают «низы» повиноваться демократически избранной верхушке общества

А по сути - ничего не изменилось. Бедный, бедный М.З…

 

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

Наша литература поражена двумя недугами, из века в век старательно выкашивающими писательское сословие: это - водка и морализаторство. Отдав солидную дань первому, на склоне лет обессиленный писатель сдается во власть второму.

Зощенко удачно избежал первого недуга, чтобы на очередном крутом повороте судьбы в размаху угодить в лапы второму. И уже до конца дней писателя Зощенко недуг этот не выпускал его из своих цепких объятий.

Зощенко отважился проповедовать истину не вдруг. Изъеденный борьбой с героями сочиненных рассказов, его измученный разум был вынужден примиряться с необходимостью вслушиваться в утробный смех и крики совмещан, требующих от него все новые вариации на тему «Бани» и «Аристократки».

Желание вступить на тропу проповедничества и сеять добро созревало постепенно. Началось это, как мне кажется, еще в те годы, когда критика в один голос признала за Зощенко право открывателя особого жанра – «новеллического сказа»: «Типичен для Зощенко новеллический сказ…», «В рассказах Зощенко мы наблюдаем явную тенденцию к сказу…»  и т.п. Сказ, ясное дело, это то, что сказывают, т.е. – говорят.

Рассказы Зощенко, рассчитанные на чтение вслух, казались самому автору лишенными той глубины мысли, в которую можно погрузиться лишь при неторопливом чтении – про себя. Эстрадный чтец, которым частенько приходилось быть самому Зощенко, становился ожившим персонажем рассказа. Гогочущая публика пучила глаза на чтеца, признавая в нем не саму себя, а ходячий анекдот, шута горохового. С таким клеймом, признайтесь, трудно жить.

Рассказчик Зощенко вознамерился стать писателем Зощенко. Он решил, что, создав свое подробное жизнеописание, он совершит чудо литературного самопожертвования. Так был задуман и создан автобиографический роман «Перед восходом солнца».

Были и прежде у него повести, называемые самим Зощенко «добрыми».

«Лучше бы он не писал их, - в сердцах заметил Чуковский. - Правда, они были искренни, написаны от чистого сердца. Но в них не было Зощенко, не было его таланта, его юмора, его индивидуального почерка. Их мог написать кто угодно. Они были безличны и пресны».

«Их мог написать кто угодно…» Хуже нет для писателя такого отклика на выстраданное им произведение!

Мне очень хотелось провести подробный анализ этих работ Михаила Зощенко: не с точки зрения литературного критика, а с позиции наблюдателя времени и благодарного читателя. Простите мой не до конца осуществленный порыв, Михаил Михайлович!  Видит Бог, я был преисполнен желания. Но, перечитав еще раз эти повести, вынужден был отступиться. Я даже не стану перечислять прочитанное, чтобы не усугублять  и без того неловкую ситуацию.

Изложенные в нескладном архаичном стиле, эти строки кажутся наивными – как они уже казались наивными в годы своего создания. Sancta simplicitas? Что ж, неохотно соглашусь: из-под пера Зощенко действительно выходила на свет святая простота – от чистого сердца.

Есть в жизни любого творческого человека время, которое можно назвать «последняя треть жизни». Первая посвящена изучению мира и человека, вторая – работе для мира и человека, третья – осмыслению сделанного для мира и человека. В эту третью треть творческая личность меняется поразительным образом.  Отягощенная грузом накопленных мыслей, она (личность) стремится выразить их так, чтобы успеть донести до человечества главное – в оставшееся для жизни время.

Так поступали Гоголь, Толстой… Так поступил и Зощенко.

Измученный жизнью физически – израненный и больной – он извел себя в душевных баталиях,  мучительно сражаясь с дилеммой: писать то, что получается - или то, что хочется. Хотелось, как назло, чего-то большого и светлого. Такое душевное смятение свойственно выдающимся писателям.

Как Гоголю. Но тот, под конец жизни удалившись в богоискательство, так и не понял до смертного мига, что никакой морали нет, что человек неизменен, а религия – обман и декорация. Быть хорошим – личное дело каждого. ТОЛПА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ХОРОШЕЙ. Толпе нравятся лозунги и анекдоты – да и то недолго. Переминаясь с ноги на ногу, толпа ждет не слов, а указания направления движения.

Когда я слышу слова: «Эта работа писателя ценна для литературоведа», я понимаю ее так, что читатель сей труд в руки не возьмет. В своих нравоучительных трудах Зощенко разрушил созданную им же крепость из единства слова и духа. Повести рассыпаются на глазах и собрать эту головоломку невероятно трудно. Требуется терпение. Терпеливый возблагодарит М.З. за труды. По скупости слов  и суховатой  сентиментальности Зощенко подобен в этих работах библейским апостолам и прочим безвестным адаптаторам ближневосточного фольклора:

 

НАРУШЕНИЕ БЕСПОРЯДКА

Не каждому из нас, смертных, дано узреть – во всю глубину – вековую и неизменную суть человека. Так, как это выглядит на шизофреническом в своей искренности триптихе Иеронима Босха «Искушения Святого Антония» - многоуровневом, словно компьютерная игра.

Зощенко и есть наш Босх от литературы: сколь многосюжетен, столь же и примитивен. Как вечность.  

Можно ли изменить человека? Зощенко попытался поделиться с нами моралью – и потерпел сокрушительный провал. Причина проста: его поздние творения уже не читали те, о ком он писал. Они им уже были неинтересны. Старательно заточенная и тщательно оперенная стрела ушла в космос и затерялась где-то в районе Кассиопеи.

Одно дело – если этими книгами наслаждаются интеллектуалы и литературоведы. Другое дело – «широкий читатель», для которого они безвозвратно потеряны. Не станут они их читать – хоть убей! Потому что речь идет не от равного им. И походит на лекцию, назидание. Мало кому из читателей, берущих книгу в руки, хочется, чтобы его воспитывали.

Но обязательно должен найтись тот, кто крикнет: «Что ты нарушаешь беспорядок?» Эта фраза из рассказа Зощенко - «веховая», как обожал выражаться его современник: помпезный и тяжелый, как плюшевая портьера, С.П.Бабаевский.

Каждый рассказ Зощенко – предупреждение о нарождении нового поколения. Как только это поколение «встало с колен самодержавия», так тут же и припомнило Зощенко сразу все.

Зощенко преследовал не какой-то конкретный и всеми забытый Жданов, а весь народ страны. Бóльшая часть этого народа. Люди «встали на ноги», решили, что они уже достаточно «наобразовались», перечитали по старой памяти «Зощенку» - и вдруг увидели, что им «гонят» мораль, причем самым наглым образом.

Народ взъярился. Народ хотел забыть полуголодное прошлое и неграмотную молодость. Народ негодовал. Но…

Жданов сотоварищи пихал ногами мертвое тело. Это был уже не Зощенко, а кто-то другой. И книги были написаны кем-то другим. Как две части «Мертвых душ»: словно разные люди работали над ними.

Вот почему нет никакого смысла в обсуждении того, хороши или нет поздние произведения Зощенко. Это был другой человек. Дотоле этот другой жил в самом Зощенко, не подавая вида. Наличие этого «другого» мог обнаружить лишь очень проницательный человек. Такой человек давно уже заметил, что все герои Зощенко – это он сам и есть, беседующий с собой. Внешний монолог получался из внутреннего диалога двух отчаянных спорщиков. Но под влиянием времени спорщики разошлись. Каждый пошел своей дорогой – и каждый уперся в тупик, потому что один без другого жить не мог.

 

НАНОХАМ ГРЯДУЩИЙ

В наш век нанотехнологий души человеческие измельчали вконец. Но потребности сохранились остались. (Присыпкин: Товарищ Баян, я против этого мещанского бытy - канареек и прочего… Я человек с крупными запросами... Я - зеpкaльным шкафом интересуюсь… В.Маяковский. «Клоп»).

 Роль зеркального шкафа теперь выполняет новая модель  мобильного телефона – самой доступной  толпе вещицы технотронного века.

Но куда же подевались крупные образы маленьких рассказов Зощенко?

Мелочность нового хама прекрасно укладывается в государственную концепцию нанотехнологий. Потеряв навсегда фундаментальную науку, мы погружаемся в наномир, как старый  велосипедный обод – в гальваническую ванну, откуда нам надлежит выскочить блестящими снаружи – и ржавыми внутри. Когда коррозия вновь даст себя знать, и на блестящей поверхности проступят пятна, для нас снова что-нибудь придумают, чтобы замаскировать – на время – нашу суть от нас самих.

Мы же предпочитаем оставаться теми, кем нас делает среда. И в качестве самоублажения смотреть на новое телепоколение «зощенок».

Наследие Зощенко растащено «по секциям» и стало пародией на пародию, то есть - ничем. «Зощенко для патриотов» - Задорнов. «Зощенко для «старых русских» – Петросян. «Зощенко для «новых русских» - Галкин. «Универсальный Зощенко» для всех – Альтов. И даже «коллективный Зощенко»  – «Комеди-Клаб».

Уходит поколение тех, кто умел читать книги. Вместо него приходит поколение «П» - от слова «почти»:  почти умные, почти способные, почти специалисты… Почти люди.

Что бы ни придумывали новые поколения – они не изменились со времен Зощенко. Умение пользоваться сотой частью функций того же мобильника – не в счет.

Зощенко начинал писать, когда время подняло людей с колен. Соввласть это сделала – чтобы о ней ни говорили. Но человек  тысячи лет находился в позиции забитого быдла. Встав с колен, человек огляделся и увидел, что прежние хозяева подобострастно смотрят  на него. И человек возомнил, что отныне равен всем.

В своих поздних работах Зощенко раскрыл секрет, за который и поплатился. Секрет в  том, что встав с колен физически, человек так и остался на коленях духовно. Как человек ни тянулся к «высокому», выходило по «Аристократке»: «Интересно, а как в театре работает водопровод?»

Когда же стало невмоготу потеть в театральных залах, человек придумал выход: навязал окружающим  свое представление о духовности.

Телевидение и интернет довершили картину духовного разгрома, создав ложное ощущение сопричастности ко всем и всему. Доступ к информации уже воспринимается как знание (!) и станвоится предметом гордости.

Нынешние персонажи Зощенко растеряли былую самобытность, и смешались с толпой себе подобных. Толпа забыла его поздние повести, так как и рассказов-то уже не знает.  Нам бы вернуть людям то, что попроще. Куда там такая махина, как «Перед восходом солнца»…

 («Цитата»)

 

ГОГОЛЬ: ЖИЗНЬ, КАК СОН НАКАНУНЕ ДНЯ САМОСОЖЖЕНИЯ

 

В уединении, в пустыне,

В никем незнаемой глуши,

В моей неведомой святыне,

Так созидаются отныне

Мечтанья тихие души.

(«Ганц Кюхельгартен». 1829)

 Почтмейстер: В том-то и штука, что он не уполномоченный и не особа!

Городничий: Что ж он, по-вашему, такое?

Почтмейстер: Ни се ни то; черт знает что такое!

(«Ревизор». 1836)

 «Это был не прежний Чичиков. Это была какая-то развалина прежнего Чичикова. Можно было сравнить его внутреннее состояние Души с разобранным строеньем, которое разобрано с тем, чтобы строить из него же новое; а новое еще не начиналось, потому что не пришел от архитектора определительный план, и работники остались в недоуменье».

(«Мертвые души». Том второй. 1851)

 Литература – всегда в какой-то степени обман. Мелкая литература – обман ничтожный, сродни обвесу в магазине. Такую литературу презирают, но читают, поскольку деньги заплачены. Классическая литература, даже если это гениальные творения русского писателя Гоголя  – обман почитаемый, масштабный и вечный. Правда, этот обман так и не превзошел по наглой виртуозности удачную попытку Виктора Люстига дважды продать Эйфелеву башню на металлолом. Авантюрист Люстиг объединил в себе то, что несоединимо в литературе: восторженно упивающегося собственным нахальством Хлестакова и крадущегося по жизни на цыпочках расчетливого делягу Чичикова. Прочувствованный цинизм литературных героев разбивается вдребезги о промерзший до каменного состояния цинизм персонажей жизни.

Контраст очевиден. Хлестакова подталкивают к действиям, на которые у него самого ума не хватило бы. Но он быстро осваивается и включается в предложенную игру. Чичиков тщательно готовит аферу; он провоцирует на обман, завлекает в сети, но сам же будет предан. Финал-апофеоз: пьеса «Игроки», где все играют против одного, хотя тот и вступил с ними в преступный сговор. Обманут обманывающий.

К Хлестакову отношение брезгливое. Чичиков внушает омерзение. Но герой «Игроков» - и это поразительно! - вызывает сочувствие. Его жалко, как жертву собственной доверчивости. Вот они, слова Ихарева: «Такая уж надувательная земля! Только и лезет тому счастье, кто глуп, как бревно, ничего не смыслит, ни о чем не думает, ничего не делает…» Обман торжествует, многогранно переливаясь. Измечтавшийся автор мечется, под занавес жизни пытаясь вызывать у читателя хоть какие-то чувства по отношению к героям. Его «птица-тройка» уже не мчится, она пошла в разгон, рассыпая спицы и ломая оси, силясь выбраться на «хорошую» дорогу. 

Напрасно… Смена вех хороша лишь как внушительное название для сборника безответственных и невнятных либеральных аллегорий. 

Методология литературного обмана раздваивается, предлагая обман интуитивный и планомерный. Пути не пересекаются, и откровенно враждуют друг с другом. Выбрав один путь, писатель обречен на вечную дорогу в одном направлении. Попытки сменить тропу обрекают писателя на безумие или богатство, с последующей творческой импотенцией.  Посмертную славу таким писателям создает не комиссия по творческому наследию, а банда алчных адвокатов, рвущих на части оставшиеся от покойного деньги, вещи и квадратные метры. 

Вот где кроется первопричина литературного чуда Гоголя. Гоголевский Гений вышел из глубин космического подсознания, чтобы явить миру новых героев: плохих - чтобы даже негодяй имел идеал для подражания, и хороших - чтобы порядочные читатели обрели идеал. Но болезненная несовместимость мысленных образов и видимых глазом образин загнала Гоголя, изнемогшего в борьбе с демонами, обратно в глубины  бессознательного. Покинув общество людей, он вышел в ином мире, где и нашел успокоение.

 

ПРОБА ОГНЯ

В школе я начинал «проходить» Гоголя с фразы в учебнике: «Великий русский писатель Николай Васильевич Гоголь родился…» Так же начинались главы обо всех прочих писателях, включая почему-то этнического до колик Ивана Стаднюка, отчего ореол коллективного писательского «величия» изрядно потускнел в моих глазах.

Портрет Гоголя мне не понравился: все, что можно было дорисовать ручкой, у Гоголя уже имелось от природы. Со страницы учебника смотрел расширенными зрачками за мое левое плечо грустный патлатый дядька, патологически похожий на прогрессивного рокера Фрэнка Заппу в период его страстного увлечения ЛСД и наркотическими трипами.    

Задолго до того, как Гоголь появился в учебниках, будущий автор – юный и восторженный - «проходил жизнь», мечтая о писательской славе. Жизнь сразу же поставила его на место, научив осторожности. Судьба пажа и протоколиста Радищева жгла разум юноши, как обжигали глаза мадридских обывателей костры инквизиции. Плохое знание русского языка и чрезмерно хорошее знание французского сослужили Радищеву плохую службу: чем глубже он изучал русский, тем дольше длилось его путешествие с запада на восток, и тем кошмарнее ему казалась российская жизнь. Отравление тела стало закономерным итогом обитания в отравленном обществе. 

Окончив гимназию, Гоголь приезжает в Петербург, где судьба наносит первый удар: желаемое место по службе уже занято. Сразу же появляется много свободного времени для размышлений о писательстве вообще и Радищеве в частности. Молодого Гоголя ужасала обязательность смерти от собственных рук как залог свободы индивидуальной творческой мысли, да и свободы вообще. Начинающий Гений берег себя, и старательно глушил рвущиеся наружу чувства. Молодой Гоголь закатал свою душу в цемент, оставив лишь маленькое отверстие. Тщательно взвесив все «за» и «против», он принял решение, достойное боязливого старца, в жаркий полдень покидающего дом, перевязав поясницу шерстяным платком.    

Безопаснее всего казалось начать писательствовать на иноземном материале.

Причина в том, что тогдашний царь славился жесткостью к авторам непомерной. Николай Первый «Палкин» как раз ввел цензурный устав, прозванный его современниками «чугунным». Запрещалось писать обо всем, что имело к чему-нибудь когда-нибудь какое-то отношение. Кроме того, Николай имел неистребимую тягу ко всему немецкому, и даже был женат на прусской принцессе.

Тогда же Гоголь пришел к выводу, что самым смелым было бы написать любовную пастораль из быта швабских бауэров, на фоне приторных альпийских пейзажей. Позже он заметит: «Немцем называют у нас всякого,  кто  только  из  чужой земли,  хоть  будь  он  француз,  или  цесарец, или швед - все немец».

После некоторых терзаний, автор внес в творческий проект нотку вольнодумства: будущая поэма будет написана по-русски.  Но под псевдонимом: «Алов».

Вчитаемся же в робкие строки, осторожно выползшие из-под пера автора, чей Гений пока пребывал в состоянии космического анабиоза:

 От Висмара в двух милях та деревня,

Где ограничился лиц наших мир.

Не знаю, как теперь, но Люненсдорфом

Она тогда, веселая, звалась.

Уж издали белеет скромный домик

Вильгельма Бауха, мызника. Давно,

Женившися на дочери пастора,

Его состроил он! Веселый домик!

 И так далее. Сегодня это похоже на фонетическое упражнение, призванное разочаровать оптимистов, уверенных в обязательности для стиха ритма и рифмы. Но смеяться не стоит. С гениями это не проходит. Те, кто знаком с творчеством «раннего» Рихарда Вагнера, меня поймут.

Но сколь поразителен и лиричен эпилог!

 В уединении, в пустыне,

В никем незнаемой глуши,

В моей неведомой святыне,

Так созидаются отныне

Мечтанья тихие души.

Дойдет ли звук подобно шуму,

Взволнует ли кого-нибудь,

Живую юноши ли думу,

Иль девы пламенную грудь?

 Эти строки резко выбиваются из всего предыдущего текста. Это – шаг к чему-то великому, непознанному, к чему автор движется наугад, осторожно нащупывая посохом кочки в бездонном болоте, где лягушки пока еще квакают с баварским акцентом. 

Поэму «Ганц Кюхельгартен» не обругал только самый ленивый критик. Гоголь преподнес славный подарок гиенам пера, кормившимся в лабиринтах «Московского телеграфа» и «Северной пчелы». Некто Полевой плевался ядом с газетных страниц: «Свет ничего бы не потерял, когда бы сия первая попытка юного таланта залежалась под спудом». Торжествующая свора накинулась на нежную, пахнущую деревенским молоком «Идиллию в картинах», визжа от восторга и громко чавкая.

Современник свидетельствовал, что Гоголь, «в сопровождении верного своего слуги Якима, отправился по книжным магазинам, собрал экземпляры, нашел в гостинице нумер и сжег все до одного». Можно представить эту ужасную картину: юноша с безумными глазами у камина, пепел летает по комнате и оседает на стене в виде капитулянтской фразы «Ганц капут».

От публичного позора автора спас псевдоним «Алов»: до конца дней своих Гоголь скрывал, что Алов и он – одно и то же. А тут еще и любовь: внезапно нахлынувшая и скоропостижно скончавшаяся.

Отрезанные проверенные пути – лучший способ найти свой, рискованный.

Подобно языческим нестинарам, Гоголь ступил на раскаленные угли босыми ступнями. 

Пытка огнем началась…

 

СКВОЗЬ ТУМАН И ПАУТИНУ СТРАХА

Только три вида начинающих писателей обречены впоследствии носить бремя «успешного».

Плохой начинающий писатель пишет глубокомысленно, многословно, в расчете на века, оперируя образами фараона Эхнатона, Гитлера и молодого И.С.Сталина, действуя на фоне планетарных апокалиптических пейзажей, страстно желая напугать читателя, чтобы с первой страницы желудок бедняги примерз к позвоночнику. Получается так себе, но эти писатели впоследствии хорошо продаются и экранизируются, многократно повторяя самих себя в приквелах и сиквелах.

Сносный начинающий писатель пишет о том, что хорошо знает: о себе, родимом, но обязательно с точки зрения самокопательского сартровского экзистенциализма. И это при том, что фигура писателя ничтожно мала и его имя недостойно упоминания даже в справочнике абонентов городской телефонной сети. Такие сочинители обречены регулярно получать крупные литературные премии у себя на родине, хотя на родине давно не живут, а если и живут, то пишут не о своей родине, а об исторической. 

Гениальный начинающий автор пишет о том, что успел пережить за тот короткий срок, что прошел от первого глубоко осознанного детского переживания до момента, когда «рука тянется к перу».

«Страх прилипчивее чумы», вспомнилось Гоголю, когда он ощутил волдырь на сердце, больно обжегшемся на псевдонемецком экзерсисе о Гансах и Фрицах. Страх не создать в жизни то, что он, Гоголь ДОЛЖЕН создать, открыл для писателя двери в Ад. 

С Адом и Страхом писатель уже был знаком с детских лет, проведенных в родном имении Васильевке. Источником сильнейших переживаний послужили рассказанные мамой исторические предания и библейские сюжеты, пророчество о Страшном Суде с напоминанием о неминуемом наказании грешников. С тех пор Гоголь, по выражению исследователя К. В. Мочульского, постоянно жил «под террором загробного воздаяния».

В голове Гоголя постоянно роились образы жуткие, неописуемые. До «Ганца К.» они казались Гоголю неописуемыми. Но после «Ганца» Гоголь ощутил себя в тисках страха. Страх терроризировал его, сжимая между ребристыми чугунными губками. С одной стороны – страх не стать писателем. С другой стороны давил страх детства.   

Память Гоголя о Малороссии – как сырой туман. Она всегда рядом и беспокоит, от нее ноет в сердце. Гоголь любит туман: в сырой пелене можно долго бродить, выйти незнамо куда и встретить чудеса. Норштейновский «Ежик в тумане» - метафизическое воплощение Гоголевского тумана. Идти наугад, встречать неведомого кого, отдаваться на волю течения, которое куда-то да вывезет, да еще и поговорит с тобой ласковым голосом. Туман – это всегда неожиданность. Туман – это путь наугад, где полагаться надо лишь на интуицию, где 

 «…вместо  образов выглядывают страшные лица… сгустившийся туман покрыл все, и стало опять темно».

(«Страшная месть»)

 Желание отдаться на волю интуиции родилось у Гоголя само собой. Выбор Гения – это выбор Бога. Выбор принес желанную известность: «Вечера на хуторе близ Диканьки», переполненные загробной мистикой, тревожным романтизмом, чувственной лирикой и «черным» юмором, открыли новый период творчества Гоголя. Он придал вещам обыденным характер насквозь ирреальный, столкнув сил природы, черную магию и дела человеческие, мечущиеся в созданном Гоголем космосе – то ли художественном, то ли реальном...  

Жаль, не везло Гоголю с иллюстраторами: с первого издания произведения Гения снабжались иллюстрациями, и большинство из них отражает лишь внешнюю сторону действия. Тогда еще не родился Сальвадор Дали, который стал бы лучшим иллюстратором сюрреалистических «Вечеров». Ироним Босх был бы лучшим иллюстратором «Шинели» и «Носа», но   к этому времени он уже расписывал каменную кладку Адских казематов, приняв вечную муку как райское блаженство.

 «…на стене сбоку, как войдешь в  церковь,  намалевал  Вакула черта  в  аду, такого гадкого, что все плевали, когда проходили мимо…»

(«Ночь перед Рождеством»)

 Встав на путь интуитивного творчества, Гоголь выпускает – одно за другим - мистические сочинения, в которых грубый фольклор обернулся изысканным антуражем, близким к язычеству, хоть и говорит Гоголь о христианстве. Православные священнослужители моментально ощутили новую опасность, и стали присматриваться к Гоголю. Даже малограмотный понимал, что эти сочинения разрушают представление о православии, как якобы исконно русском явлении, а не искусственно привнесенным извне на древнюю русскую языческую почву.

Задыхаясь от навалившейся на него тяжести, Гоголь со скрипом поднял заросшие мхом двери, ведущие в такие подвалы народного подсознания, что теперь уже стало страшно ВСЕМ. Теперь автор не был одинок в своем страхе. Но быть создателем страха – это страх вдвойне.

Открытые веки Вия - это и есть возвращение старых богов, прикончивших Хому Брута (читай – самого автора), которого не спасли жалкие меловые круги. Если мелового круга достаточно для обороны от мелкой нечисти и женских чар (что для Гоголя ужаснее всего), то для того, чтобы прикончить веру надобно нечто посерьезнее. Слетели женские чары – Хома-Гоголь их одолел - и прекрасная Панночка показала истинное лицо, представ омерзительной старухой. Но удалось этого добиться лишь ценой смерти самого объекта Панночкиной похотливой мести – Хомы-Гоголя.

Убивая одного трясущегося Хому, старые боги – властелины природы - демонстрируют силу, которой хватит на всех верующих. Самому Гоголю стало страшно от осознания мысли, что он прикоснулся к тому, что церковь объявила «запретным», опасаясь за собственную власть, и придумав веру, основанную на рабском послушании. Но существует ли вообще вера, основанная на ПОНИМАНИИ И ДОБРЕ? Этот вопрос измучил Гоголя.

Он понял, что прежние боги не умерли. Они живы, они посмеиваются, глядя, как люди придумывают нового бога, и соревнуются в показном поклонении ему. Старые боги ждут дня, чтобы взорвать мир. Стихия ждет, чтобы ожить и снести все и всех.

Гоголь оказался бÓльшим пророком, чем иноземный невнятный Нострадамус или неграмотная болгарская пенсионерка.

Ручки дверей, ведущих в глубины подсознания, в ладонях Гоголя раскалились докрасна. Терпеть дольше не было сил. Оставалось сделать выбор. Погрузившись в народное подсознание, Гоголь увидел, как ВСЕ начиналось, и пошел бы дальше, постигнув то, что неведомо даже богам, известным людям, но…

Отсюда начинается время гаданий: то ли перепуганные священники вцепились в его руки, то ли сам Гоголь убоялся содеянного. Как ни гадай, но результат один: Гений с грохотом  захлопнул двери в подсознание, закончив эксперимент.

 

РЕВИЗИЯ ДУШИ

Контраст межу «Ганцем» и «Вечерами» был слишком велик, чтобы пройти незаметно. В поисках отдохновения, Гений отправился на родину – впервые за долгие годы. Он покидал не просто город на Неве, а самого себя.

Вне раковины, он оказался беззащитен. Оставив «Вечера», Гоголь прекратил прислушиваться к внутреннему голосу. Его потянуло к людям. Люди оказались разные. И в реальных людях, как выяснилось, Гоголь не смыслил ничего. Он их не понимал, и верил им простодушно.

В Москве на него насели Погодины, Максимович, Щепкин, и С. Т. Аксаков. От них безмерно удивленный Гоголь узнал о существовании православной русской идеи, славянофильства и политики вообще.

Дома было совсем плохо: царило нервное возбуждение в ожидании то ли эпидемии скота, то ли распродажи имущества с молотка. Ничто не напоминало о мистических моментах детства. Разочарованный Гоголь, отведя взгляд от стола с бумагами, узрел нечто непотребное.

 «Убит,  убит, совсем  убит! Ничего не вижу. Вижу  какие-то свиные рыла вместо  лиц, а  больше ничего...»

(«Ревизор»)

 Уже в «Миргороде» и «Арабесках» заметно, как сузился пространственно гоголевский космос. «Старосветские помещики», «Тарас Бульба», «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» обнаруживают ту же смену вех: напрочь исчезает подсознательное, и на его месте возникают трагически-сентиментальные персонажи, совершающие бессознательные движения, рефлекторно реагируя на изменения внешней среды.

Общение с людьми внушило Гоголю неуверенность в человеке. Оставив погружение в глубины подсознания, он с  болезненным рвением окунулся в обывательский быт «Петербургских повестей». Но подсознательное все еще сильно, и не спешит отпустить писателя. Переходя с интуитивного пути творчества на сознательно-расчетливый, «Коляску» Гоголя вынесло на промежуточную дорогу. И потому то «Нос», «Портрет», «Шинель», и уж конечно «Записки сумасшедшего» приняли характер откровенно фантасмагорический. Прощаясь с прежним творчеством, Гоголь заранее оградил себя от нового мира смехом. Поэтому в повестях оказалось меньше обывательского, но больше издевательского.

Общепринято усиленно восхищаться Пушкиным, сообщившим Гоголю основной сюжет «Ревизора» и «Мертвых Душ». Это – одно из литературных заблуждений, кочующее из учебника в учебник. Цитируя самого Пушкина, вздохнем: «…и лучше выдумать не мог…»

Пушкин убил Гоголя. В переносном смысле, разумеется, только как писателя. Гоголь с благодарностью выслушал анекдоты от великого поэта и вырастил собственный плод. Но собственный ли?

Мы получили два произведения, своевременные при жизни автора, а сегодня ставшие классикой школьной литературы. Покинув школу, люди их не перечитывают - в отличие от «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Причина очевидна: в сравнении литературы духа (интуитивной) и литературы разума (методической) побеждает первая. Смена вех снова проявила себя.

Не изменят такое положение ни регулярные театральные постановки, ни экранизации – сплошь провальные. И в том, и в другом случае режиссеры (почему-то сплошь приглашенные прибалты) следуя примеру Гоголя берут сюжет и творят что-то свое. Творят они авангардистскую мерзость, предлагая русским глотать то, что давно отрыгнуто нашей историей. К Гоголю их жалкие потуги имеют такое же отношение, как речка Гоголь, что протекает по территории Папуа-Новая Гвинея.

Сам того не подозревая, Гоголь на века снабдил будущих недругов России благодатным материалом: сюжетами и типажами.

Народный писатель не обязательно должен быть не в своем уме. Но сумасшедший писатель – уже искусство, неподвластное многим.

Гоголь отказался от интуитивного и взялся сочинять рассудком. Хлестаков – персонаж из очередного этапа жизни писателя, попытка понять общество и людей, пытающихся в нем жить. Этот веселый субъект – интуитивный обманщик. Он пришел все из тех же глубин Гоголевского подсознания. Но он уже другой: лишенный мистики, земной.

Интуитивность «Вечеров» сменилась фантасмагорией «Носа», чтобы затем выплеснуться гротеском «Ревизора». Гоголь смотрит в трубу детского калейдоскопа, вращая ее по часовой стрелке, наблюдая смену узоров. Они все еще ярки, но серых пятен прибавилось…

Осталось ждать фарса. Фарс проявился в наши дни, когда Гоголь и Пушкин парадоксальным образом встретились в фильме «Искры из глаз» экранизации книг Яна Флеминга о похождениях агента 007 Джеймса Бонда. Теперь они оба генералы КГБ Анатоль Алексис Гоголь и Леонид Пушкин. Причем «А.А.Гоголь» - честный служака, и «Л.Пушкин» - параноик, то и дело притворяющийся мертвым.  

 

СЦЕНАРИЙ АУТОДАФЕ

Какие замечательные, какие глубокомысленные строки способна производить отечественная литературная мысль! И чем была бы наша критика без «Мертвых душ»? Кто бы штамповал гордые монолитные фразы: «В поэме-романе сатирическое осмеяние помещичьей России соединилось с пафосом духовного преображения человека»?

Да ничего подобного! Гоголь никогда не был сатириком. Коллекция человекообразных, собранная им под обложкой «Мертвых душ» - далеко не полное представление писателя о свойствах человеческой натуры.  Представленные образцы – личная кунсткамера Гоголя. Она могла бы превзойти по взрывной силе «Los Caprichos» Гойи. Но получилось нечто безобидное, в шаржевой манере, похожее на жанровые зарисовки художника Павла Федотова («Сватовство майора»), относящиеся к периоду, когда у Федотова начали проявляться первые признаки умственной усталости и разочарования.

Интересное совпадение: в последние месяцы жизни Федотов пытался написать маслом нечто «духовное», под карикатурно-верноподданным названием «Приезд государя в патриотический институт». Известна попытка Гоголя оживить «Мертвые души», представив во втором томе оптимистическую картину России. Но как только оба великих творца потянулись к патриотической теме – один с пером, другой – с кистью, как тут же у обоих проявились признаки умственного помешательства. Нет, болезнь формировалась постепенно, но в творчестве выразилась одинаково. Оба не закончили начатое – картину и поэму - да и скончались в один год.  

Критики сочинили сотни трудов «по Гоголю». Они высокомерно оперируют выдуманными понятиями, которые на рубище поэта смотрятся как шелковые заплатки: «антитеза «живой»-«мертвый», «многообразие русской жизни», «символическая семантика», «жанровая специфика» и пр. Армия «гоголеведов», создала для себя особого «Гоголя», не имеющего ни малейшего отношения к живому, так и не познав мятущейся души Гения, пытаясь подвергнуть анализу космос.

Пройдя очередной круг, душа Гения упокоилась. На каждом круге душевного ада он изображал мир таким, каким он ему представлялся. Вообразить народное восстание он не мог. Он мог лишь поднять свое персональное душевное восстание, да и то в рамках придуманного для себя закона, вершить который он доверил не тем людям, кто достойны доверия. Результат – трудночитаемое литературное морализаторство, которое по нормативам репрессивной психиатрии не дотягивает ни до  «вялотекущей шизофрении», ни даже до «бреда социальной активности».  

Несчастный Гений, оставив свой путь мистики и интуиции, пытался трудиться в мире реальности. Избрав не свой путь, Гений споткнулся. Столкнувшись с мерзостью, пытался отчаянно выкрикнуть в глаза миру то, что он о нем думает. Получилось весьма смело для своего времени: выстрел оказался громким, но холостым. Впоследствии та же история повторится с моностихом  Валерия Брюсова «О закрой свои бледные ноги», когда яростная полемика вокруг формы похоронит заживо трепещущую эротичность содержания.

Пытаясь изъясняться словами, а не образами, Гоголь все дальше уходил от самого себя. Последний шаг к пропасти – нравоучительные до тошноты «Выбранные места из переписки с друзьями». Реакция Белинского известна, она справедлива и поныне. После «Выбранных мест» стало понятно, почему Гоголь постепенно ушел от характерных описаний священнослужителей (но чего стоит один колоритный дьяк в «Ночи перед Рождеством»!). 

Оно и понятно: в поисках истины Гений пришел не к Богу, а к священнослужителям. Приснопамятный ржевский протоиерей Матвей Константиновский, приручив тело Гения, слишком близко подобрался и к душе его. Он же был и последним, кто видел главы второго тома «Мертвых душ», незадолго до сожжения рукописи.

Воспоминания самого протоиерея восхищают откровенностью: «Возвращая тетради, - рассказывал отец Матвей, - я воспротивился опубликованию некоторых из них. В одной или двух тетрадях был описан священник. Это был живой человек, которого всякий узнал бы, и прибавлены такие черты, которых <...> во мне нет, да к тому же еще с католическими оттенками, и выходил не вполне православный священник. Я воспротивился опубликованию этих тетрадей, даже просил уничтожить. В другой из тетрадей были наброски... только наброски какого-то губернатора, каких не бывает. Я советовал не публиковать и эту тетрадь, сказавши, что осмеют за нее даже больше, чем за переписку с друзьями».

Однако, каков знаток! Да еще уверен, что Гоголь описывает именно его. И потому снисходительно «поправляет» Гения, указуя, что правильно, а что - нет. Так Гоголя еще никто не унижал, даже журнальные критики. Читаем дальше:

«С ним (Гоголем – Н.Р.) повторилось обыкновенное явление нашей русской жизни. Наша русская жизнь не мало имеет примеров того, что сильные натуры, наскучивши суетой мирской или находя себя неспособными к прежней широкой деятельности, покидали все и уходили в монастырь искать внутреннего умиротворения и очищения. <...> Так было и с Гоголем. Он прежде говорил, что ему «нужен душевный монастырь», а пред смертию он еще сильнее пожелал его».

Ложь – с первых слов до последних. Причина в ином.

Подталкивая корчащегося в душевных судорогах Гоголя к сожжению рукописи, церковник лихорадочно заметал  следы собственной деятельности. Ознакомившись с рукописью, он увидел, то его божественные нравоучения, преломившись В гениальном, но мятущемся сознании писателя, приняли вид почти комический. Сквозь строки проступило истинное лицо церкви-наставницы, которой неподвластна творческая стихия.

Чем славен в истории этот протоиерей? Судя по церковным записям, своим «благочестием». В чем польза обществу от чьего-то индивидуального «благочестия» – не может толком объяснить даже сама церковь. На самом деле все просто: благочестие -  это вроде духовной диеты. Но для истории чье-то правильное питание не имеет никакого значения. А вспоминают протоиерея исключительно в связи с именем великого Гоголя, да и то не в лучшем свете.  

Все попытки приручить гения приводят либо к фарсу, либо к костру.

«O sancta simplicitas! О, святая простота!» - с горькой усмешкой воскликнул Ян Гус, стоя на костре инквизиции и наблюдая, как дряхлая старушка подбрасывает в костер охапку хвороста.

Впрочем, сам Гоголь сейчас наверное благодарит самовлюбленного протоиерея за совет: сожжением рукописи автор уничтожил следы собственного литературного позора. Хотя люди прощают Гениям и не такое. Люди уважают Гениев, пусть даже только после смерти.

 * * * * * * * * * * * * *

 Загадка Гоголя  равносильна загадке вечности вселенной. Начав жизнь с сожжения первой законченной и изданной поэмы, Гений завершил творческий путь сожжением поэмы не законченной и не изданной.

Жизнь Гоголя оказалась мистическим сном накануне дня, когда он сам убил себя.

  («Цитата»)

 

ПОЧЕМУ Я НЕНАВИЖУ ДОСТОЕВСКОГО

 

У особенных людей – и ненависть к Достоевскому особенная.

Популярный «хранитель огня» А. Чубайс – не как литературовед, а как любитель - в интервью английской газете «Файнэншл таймс» (13.11.2004) поведал сокровенное: «Его, Достоевского, представления о русских, как об избранном, святом народе, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывают у меня желание разорвать его на части». (В английском варианте звучит посильнее: «And I feel nothing but almost physical hatred for the man…want to tear him to pieces»). Ф.М. действительно народ свой любил, но что касается «избранности», то здесь Чубайс - явно заговорившись - спутал один народ с другим. Не о народе говорит Достоевский, а о верующих в идеалы.

Я ненавижу Достоевского за то, что он возвеличивает людей с убеждениями, придает их убеждениям особое – сакральное – значение. Как человек без всяких убеждений – а потому способный говорить непредвзято – я свидетельствую, что все беды мира проистекают от беспокойной возни людей «убежденных»». Россия – страна имперской государственности без определенной идеологии. Империя – сама по себе идеология. Мой русский народ саботировал все попытки навязать ему симпатичные идеи – коммунизм, либеральную демократию, «олигархстад» - просто потому, что не желал жить сообразно предлагаемым  идеям. И фашизм мы одолели  не потому, что «трупами завалили», а потому что фашизм – тоже идея.

Что до православных идеалов Достоевского, то мой народ никогда в душе не был т.н. «православным». Громкие устные декларации – не в счет, сказки и легенды о деяниях святых и чудотворных иконах – тема для диссертаций профессиональных фольклористов. Мучения Достоевского – это мучения человека, который придумал идею, но не придумал ее обоснование. Не способный сам обосновать идею «вселенского добра» он нашел оригинальный выход, заставив нас, его потомков, мучиться над решением заведомо неразрешимой идеологической теории «вечного духовного двигателя».  

Каждый человек – микрокосм, каждый – сам себе империя. Мы вынуждены жить и устанавливать связи. Но союз империй – это предвестие войны. Вот отчего в мире, и у нас в частности, не складывают прочные союзы и партии. Если уж идти по пути завоевания души народной, так только предоставив народу землю и волю. «Земля и воля» - не тот ли союз, против которого и направлена самая слабая книга Достоевского «Бесы»? Сам человек идеалов – он недалеко ушел от пропагандистов ненавистной ему «бесовщины». Понятно, почему А. Розенберг (заслуженно повешенный по приговору Нюрнбергского трибунала в 1946 году), в процессе размышлений над мифами XX века, немало мыслей вытянул из книг Достоевского, и использовал их в своем труде, препарировав с аккуратностью баварского фельдшера.

Достоевский сумел сплести головоломку, которую каждый решает по-своему. Неудивительно, что путаются даже большие мастера по части наведения тени  на плетень. Режиссер и поляк Анджей Вайда, в 1984 году, так и не разобравшись, заявил: « Я искренне ненавижу этого автора (Ф.Достоевского – Н.Р.). Ненавижу за его национализм, за его неоправданную убежденность, что Россия должна сказать миру какое-то новое слово. Все это вместе с его презрением и ненавистью к полякам впрочем, и к немцам, и к французам, вся эта националистическая ограниченность меня, конечно, отталкивает. Но, может быть, именно поэтому его настолько живо воспринимают зрители». Но тут же произнес сокровенное: «Я ненавижу Достоевского и восхищаюсь им». Ненависть к Достоевскому и желание потрафить публике прекрасно уживаются у Вайды: он сделал представления по «Идиоту», «Бесам» и «Преступлению и наказанию» - и в Кракове, и в Москве. 

А.Чубайс и А.Вайда простодушно прямолинейны, и вызывают неприятие даже у врагов творчества Достоевского. В более спокойной и юмористической форме о своем отношении к Достоевскому высказался великий химик Дмитрий Менделеев. Его дочь Ольга, в своей книге воспоминаний (О. Д. Трирогова-Менделеева, «Менделеев и его семья», изд. АН СССР, 1947 г.), рассказывала, что однажды, когда Дмитрий Иванович болел, ему читали рыцарский роман, что действовало на больного благотворно. После фраз, вроде «…тамплиер взмахнул мечом, и шестеро ландскнехтов лежали поверженными на полу придорожной таверны», Дмитрий Иванович смеялся до слез и приговаривал: «Ну, вот: шестерых одним ударом – и никого не жалко!» И вздыхал: «А что у нас? Одного убьют – и два тома мучений!» Мучений, поясню, вызванных совестью и – как ни странно – страхом смерти.

Я ненавижу Достоевского за его пустые рассуждения о страхе смерти и муках совести. Смерть – неизбежный акт перехода человека из физического состояния в нематериальное, именуемое «памятью живых». Память – как часть разума – появилась тогда, когда у прасуществ - еще не называвших себя людьми - усложнились инстинкты настолько, что породили осознанный страх смерти. Новое существо научилось бояться осмысленно - и так появился человек. Итак, смерть стала источником нематериальной формы жизни – разума, которое впоследствии человек самоуверенно назвал «душой». В свою очередь душа – как комплекс усложненных инстинктов - породила обратную эволюцию, и человек принялся изобретать все более изощренные способы избежать смерти - или хотя бы приглушить страх перед ней.

Я ненавижу Достоевского за безысходность его творений. Избежать смерти можно, используя быстроту ног. Приглушить страх перед неизбежной смертью можно, читая придуманные истории. Но чтение книг Достоевского не избавляет от этого страха, а лишь усиливает его многократно.

Ни один роман Достоевского не заканчивается торжеством добродетели, о которой он пишет. А все потому, что писатель убежден: человек - суть вор чужих душ и слов, и цель человека - испортить жизнь себе и другим. Вот почему у Достоевского нет положительных героев, а если и есть, то все подряд - отчаянные слабаки, чье единственное оружие - личное самопожертвование, которое не есть героизм, а слабодушие. Получается, что они даже не желают жить в «светлом мире», если еще до победы лишают себя жизни. Заметьте: речь идет не о простых солдатах, гибнущих в бою за правое дело. Бойцы из героев Достоевского – никакие, но славы – если не среди людей, то хотя бы на небесах – им отчаянно хочется. 

Критики и защитники Достоевского ошибаются, заводя речь о «православной сущности» его книг. Равноуспешно его труды могут использовать для защиты своих религиозных постулатов мусульмане, католики, буддисты и пр. Его мысли и слова – универсально-религиозны и преследуют единственную цель: пригнуть человека, погрузить в мир отчаяния и безнадеги, и… заставить брести в церковь за мудрым поучением пастыря. Неужели в этом мракобесии и заключается счастье?

Я ненавижу Достоевского за проповедь покаяния всего человечества за то, что оно вообще живет. В нашем субъективном мире требование покаяния – идеальная форма управления людьми. Покаяние – это самоунижение каждого, добровольный отказ от собственного «я». То есть - рабство. Из книг Достоевского вытекает простая, как наручники, мысль: отказавшись от своего «я»,  человек теряет способность совершать «неправильные» поступки.  Добровольное рабство души – по Достоевскому и есть высшее блаженство, когда страх смерти отступает и заменяется «покаянием»: молитвой, постом и работой. 

Религиозность Достоевского привела его к важному «открытию»: человек – «вообще» неправильный! Но если мы богу обязаны этим, то за что его славить?

Герои Достоевского мучаются, пытаясь выяснить, почему они мучаются. Он бога ответа не поступает, остается винить законы природы и общества. Герои Достоевского делятся на тех, кто настойчиво продолжает ломиться с молитвами в небесную канцелярию, и на «бесов» - Петенек Верховенских, Лямшиных и других придуманных типажей из нигилистической бесовской стаи.

Достоевский расфасовывает человеческую душу мелкими порциями. Он пытается в одном человеке найти нас всех. Но вот странность: в его романах нет ни одного работающего человека, человека труда. Даже бунт у него пытаются затеять некие индивидуальные неработающие «бесы». Личная трагедия Достоевского как писателя в том, что он так и не сумел представить сотни тысяч Раскольниковых с окровавленными топорами, приближающихся к барским усадьбам. Человеку нужна не душа на небе, а земля под ногами.   

Фраза из «Идиота» о том, что «…мир спасет  красота» - пустые слова. Представление о красоте, любви и мире у каждого человека и народа - свои. Нет общечеловеческих ценностей, а попытка навязать другому свое представление о мире и красоте означает войну. Поэтому за словами, которые почитают великими - ничего не стоит. Они просто ласкают слух каждому в отдельности. Произнесенные же перед толпой на площади, они превращаются в призыв к кровавой бойне. 

Ненавижу зарубежное нытье по поводу «русской души», которым мы обязаны все тому же Достоевскому. Да, мы, русские – особенные, не такие как все, и этим славны. Но именно благодаря Достоевскому загадку России зарубежные интеллектуалы склонны решать посредством пище-духовной формулы: Tolstoy + Dostoevsky = soft drink kvass + ethnic pirózhki.  В некоторых зарубежных справочниках приводятся два понятия интеллигенции: в широком смысле слова и «русская». Что же в нас такого особенного, помимо неистребимого желания казаться умнее всех? Еще, пожалуй, создание ложных авторитетов.

Я ненавижу болезненное – как в исламе - отношение Достоевского к сексу. По Достоевскому секс смахивает на военные действия, что заранее лишает радостного настроя на межполовое общение. Почему, когда мужчина и женщина пытаются сделать шаг навстречу друг другу, они – согласно Достовскому – обязаны страдать и жестоко терзаться? Да, отвергнутая любовь, недоступная любовь, отвергнутое влечение - это удар по самолюбию, где-то даже унижение. Самолюбие настолько важно Достоевскому, что он заставляет своих героев любить исключительно платонически, даже такого брутального типа, как Рогожин.

Мир Достоевского – это мир внеземной, мир душевных переживаний, облеченных – для простоты восприятия читателем – в телесную форму конкретных персонажей. Главный герой Достоевского, Раскольников, падает на колени не перед Сонечкой, а перед ее Идеей: «Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился». Иван Карамазов (по Достоевскому -  поставленный богом в качестве «смотрящего» за человечеством) несет и вовсе что-то несусветное: «Я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних. Именно ближних-то, по-моему, невозможно любить, а разве лишь дальних /.../. Чтобы полюбить человека, надо, чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое - пропала любовь».

Но к чему все это схимничество? Неужели только ради служения мифическим образам, которые никак не дают о себе знать? И что это за «служение» такое? Если речь идет о постах и молитвах (любимом занятии персонажей Достоевского), то это бессмысленно и бесцельно. Посмотрите, как движутся в книге персонажи писателя. Им ужасно тесно, они пробираются по узким коридорам, пригнувшись, протискиваются в узкие щели, прячутся за дверями. Это – метафорический образ бега мысли, которая бьется, не в состоянии вырваться на волю, но выход не находит.

Остаются еще война и труд. Но люди и так, без идеалов, занимаются этим. Этим мы себя развлекаем, пытаясь отвлечься от страха смерти. 

…Несколько лет назад душа американской литературы Сол Беллоу (1915-2005), автор «Планеты мистера Сэммлера» и «Герцога», читая  лекции в Гарвардском университете, заметил, что у африканского племени зулусов никогда не было Достоевского. К чему это? А к тому, что от этого зулусы не стали менее счастливы. 

  («Цитата»)

 

РУССКИЙ РОК БУДДИЗМА: КАК ФИЛОСОФСТВУЮТ ГОЛОДОМ

 

Каждый молод молод молод

В животе чертовский голод